— Я не подошла роли.

Я ускорила шаг; Том догнал без видимого усилия.

— Это разные утверждения.

— Не начинай.

Он оплатил хлеб, не предложив нести мою корзину. Раньше взял бы без вопроса. Возможно, услышал правило Элизы, возможно, изменился сам.

— Я сказал лишнее после зала, — произнёс он. — Твою работу не мне оценивать.

— Но оценил.

— Наблюдал. Если не хочешь, больше не буду говорить.

Мне следовало ответить «не хочу». Вместо этого я спросила:

— Ты правда видел второе прочтение?

— Да.

Том отвернулся к дороге, и я не смогла проверить, улыбается ли он.

— И паузу в конце?

— Особенно её.

Я ушла с корзиной и пониманием, что обычное внимание Тома опаснее любого состава. Оно знало, куда смотреть.

На следующий день я помогала киноэкспедиции подбирать массовку. Это была неоплачиваемая городская услуга, которую я назвала наблюдением за производством. Восс распределял людей по росту и костюмным размерам. Он не запомнил моего имени сразу.

Я увидела, как внимание устроено без магии. Человек смотрел на задачу, затем на тех, кто ей подходил. Не выбирал самого яркого. Не обязан был замечать меня как исключение.

Ассистентка попросила провести женщин в костюмерную. Я выполнила, не пытаясь снова показать сцену. Восс поблагодарил и продолжил работу.

На выходе Том разгружал элементы декораций.

— Ты здесь работаешь? — спросил он.

— Изучаю врага.

Ассистент прошёл мимо с планшетом и даже не посмотрел в нашу сторону.

— Враг носит планшет и просит людей встать по росту?

— Самые опасные всегда организованны.

Он отнёс ящик внутрь. Я заметила, что Восс поговорил с ним дольше, чем со мной, потому что нуждался в площадке и электричестве. Польза получала внимание быстрее таланта. Это казалось несправедливым только потому, что я считала внимание наградой.

Вечером я снова открыла Книгу. Если состав заставит Восса посмотреть достаточно долго, думала я, дальше работа убедит его сама. Я отделяла средство от результата, как человек, который открывает чужую дверь и уверяет, что войти хозяин решил самостоятельно.

Книга лежала в маленькой комнате за лестницей, которую бабушка называла библиотекой, хотя половину полок занимали банки, квитанции и зимние покрывала. Кожаный корешок был тёплым от лампы. Страницы пахли пылью, яблочной кожурой и чем-то металлическим, как старый ключ.

Я нашла рецепт между средством от робости и пометкой о праздничном вине. Почерк менялся на середине строки: одна Морвейн начинала размашисто, другая вписывала уточнения между буквами. «Для ясного желания» — читалось хорошо. Дальше край страницы потемнел от воды. «Не давать тому, кто…» и пустота.

Пустота раздражала меня сильнее запрета. Запрет можно обойти или оспорить. Пробел приходилось заполнять собственной честностью.

Я принесла с кухни увеличительное стекло. Под разными углами проявлялись отдельные штрихи, но слово не складывалось. «Ждёт»? «Любит»? «Не знает»? Любой вариант удобно предупреждал о ком-то другом.

Внизу хлопнула дверь. Я закрыла Книгу и прислушалась. Элиза прошла в кладовую, Нив заговорила с вороном за окном. Дом был устроен так, что тайна редко оставалась без свидетелей: узкие лестницы, тонкие стены, ступенька перед кухней, которая скрипела под любым весом.

Мне всё же удалось вынести флакон, спрятав его в корзине с лентами. У лестницы встретился Уголь. Он сел прямо на проходе и посмотрел на меня зелёными глазами.

— Не начинай. У тебя нет профессиональной этики.

Кот зевнул.

— И квалификации.

Он потянулся к корзине. Я подняла её выше. Со стороны это выглядело как обычная борьба женщины с котом. Мне самой стало ясно, что невинные поступки не требуют разговаривать с животным шёпотом.

В лавке ждал последний клиент — мистер Уэллс, которому Элиза продала чай от кашля и направление к Адриану. Он привык спрашивать «что-нибудь посильнее» и считал врачей дорогой разновидностью пессимизма.

— Мисс Мара, вы-то понимаете, — обратился он ко мне. — Ваши травы всегда помогали.

Я уже вдохнула, чтобы обаять его согласием. Элиза ничего не сказала. Просто ждала.

— Травы не послушают лёгкие, — ответила я. — Завтра идите в клинику. Я попрошу Адриана не читать нотацию дольше пяти минут.

— Трёх, — сказал мистер Уэллс.

— Четырёх. Последнее предложение.

Он согласился. Я умела направлять человека к разумному решению, не меняя его волю. Разница с флаконом была очевидна, пока речь шла не о моей мечте.

После закрытия Элиза спросила, зачем мне корзина с лентами. Я ответила, что хочу перешить платье. Это даже не было ложью: красное платье действительно требовало нового пояса. Только пояс лежал сверху, а состав — под ним.

На лестнице я почувствовала взгляд Нив. Она сидела на подоконнике в конце коридора, босые ступни белели в темноте. Соль на карнизе чистил перья.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

Её «ничего» никогда не означало обвинение. Оно означало, что она собирает факты. От этого врать становилось труднее.

Состав пах Рождеством, плохими решениями и дорогим вином Элизы.

— Что ты варишь? — спросила она из дверей кухни.

— Уверенность.

— Вино с корицей не становится уверенностью только потому, что ты дала ему удачное имя.

Я накрыла кастрюльку.

— Завтра приём у киноэкспедиции. Мне нужно не дрожать.

Элиза подошла ближе, но не взяла ложку из моей руки. Новый протокол действовал и в мелочах.

— Если состав влияет только на тебя и ты понимаешь действие — запиши дозу. Если на других, нужно их согласие.

— Спасибо, хранительница очевидного.

Она посмотрела на меня так, что шутка потеряла половину блеска.

— Именно очевидное мы чаще всего обходим красивой формулировкой.

Нив появилась у окна. На карнизе сидел Соль и клевал дождевую воду.

— Не вари, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты уже решила, для кого это.

Нив поставила между нами медную крышку. В ней отражалось моё лицо — слишком довольное собственной идеей.

— В видении?

— По твоему лицу.

Соль каркнул.

— Да знаю я, — сказала ему Нив. — Она всё равно сделает.

Ворон ничего не опрокинул, не утащил и не сообщил. Просто перелетел на яблоню.

Когда сёстры ушли, я открыла Книгу снова. В рецепте была одна щепоть корицы. Я добавила вторую.

Не случайно. Не потому, что дрогнула рука. Я хотела, чтобы Восс посмотрел на меня не как на ещё одну девушку из очереди. Не полюбил. Не потерял волю. Просто увидел.

Так звучала версия, в которой я всё ещё была хорошим человеком.

Смесь потемнела. Я перелила её во флакон и спрятала в вечернюю сумочку.

В журнале доступа вместо «сценической уверенности» дописала: «состав внимания, внешний адресат».

Перо зависло над графой согласия.

Я поставила прочерк.

Остывшая смесь вела себя спокойно. Капля на бумаге расплывалась обычным винным пятном, но, если я наклонялась ближе, вспоминала желания, которые откладывала: уехать, выступить на большой сцене, услышать, как Том признаётся первым. Состав ничего не вкладывал. Поднимал то, что уже находилось на поверхности.

Я сделала контрольную отметку: коснулась капли кончиком пальца и сразу вымыла руки. Эффекта не почувствовала. Это стало удобным доказательством безопасности, хотя кожа и выпитое вино были разными путями.

Элиза вернулась за забытым шарфом. Флакон уже лежал в сумочке.

— Ты записала дозу?

— Три капли.

Нив нашла строку в журнале и провела ногтем под цифрой.

— Действие?

— Повышает внимание к тому, что человек уже видит.

Так я ответила, исключив из формулировки желание и решение. Элиза прочла рецепт, увидела повреждённую строку и покачала головой.

— Не используй на другом человеке.

— Я услышала.

Слова были правдой. Обещания в них не было.

После её ухода я выбрала бокал с царапиной и потренировалась узнавать его среди шести других. Каждый раз находила. Контроль создавал успокоение, а успокоение легко принять за этику.