Я поставила чайник на плиту и достала портновский мел.

— Хорошая хозяйка подбирает дом под себя.

Нив устроилась на подоконнике. Её синяя шерсть уже превратилась в восемнадцать ровных петель и одну подозрительную дыру.

— Том нарисовал сцену в гостинице, — напомнила она.

— Маленькую. Для чтений и музыки.

Нив подняла свёрток ткани, закрывая им северные огни в окне.

— Ты услышала только слово «сцена».

— Потому что остальные слова были про трубы и несущие стены. У каждого человека есть предел участия в чужой мечте.

Я разложила выкройку. Мел пошёл по ткани мягко, оставляя бледную линию будущего шва. Шитьё нравилось мне тем, что не требовало ждать чужого решения. Ошибка была видна сразу: перекосилась долевая, не сошлась вытачка, не хватило припуска. Можно распороть и сделать заново. С людьми всё скрывалось под подкладкой.

Элиза сняла с полки жестяную коробку с булавками.

— Том приходил в августе, пока тебя не было. Спрашивал, вернулась ли ты со съёмок массовки.

Мел остановился.

— И ты молчала месяц?

— Ты не спрашивала.

Она поправила красный шарф на спинке стула. Ткань легла без единой складки.

— Это обычно мой способ уклоняться от ответов.

— Я учусь у семьи.

В голосе Элизы не было торжества. Она передала коробку и вернулась к журналу, оставив мне самой решать, что делать с новым фактом. Раньше она бы объяснила намерения Тома, мои чувства и оптимальный порядок разговора. Теперь подарила только сведения. Свобода оказалась менее удобной, чем я требовала.

Я вколола булавку слишком близко к пальцу. Нив подняла глаза.

— Не видение. Ты сейчас проткнёшь себя.

Я переставила булавку.

— Он мог спросить из вежливости.

— Том редко ездит десять минут по плохой дороге ради вежливости, — сказала Элиза. — Но это уже вывод. Факт я сообщила.

На крыльце хлопнула дверь. Адриан принёс Элизе папку из клиники и остался ужинать после короткого, слишком делового вопроса. Я наблюдала, как он сначала спрашивает разрешения поставить папку на стол, а потом без спроса отодвигает от огня рукав её платья. Их близость состояла из вещей, которые месяц назад Элиза сочла бы недостаточно красивыми для любви: расписаний, чистых полотенец, лекарственных списков и того, кто закрывает оранжерею на ночь.

Мне хотелось любви, которая входила бы под музыку. Том вернулся под скрип грузового борта и говорил о канализации.

Это не должно было действовать сильнее.

После ужина я понесла на площадь готовые ленты для лавочной витрины. Вейлмор к концу сентября пах яблочной кожурой, мокрым камнем и дымом из первых печей. Магазины закрывались, но жители не спешили домой: у булочной обсуждали приезд киноэкспедиции, у фонтана музыканты репетировали марш к Ночи фонарей.

Мужчины замечали меня по цепочке. Сначала продавец газет, потом двое рабочих у телеги, затем господин Кроу, который был женат двадцать лет и всё равно снимал шляпу так торжественно, будто впервые увидел женщину. Я отвечала каждому по-разному. Газетчику — подмигнула, рабочим пожелала не уронить ящики, советнику Кроу напомнила передать жене выкройку. Мне нравилась эта игра. В ней я чувствовала город кожей: где можно задержать взгляд, где шутка станет обещанием, где человеку достаточно знать, что его увидели.

У киоска стоял Артур Дейн — высокий, тонкий, с неизменным светлым галстуком. Когда-то мы целовались после танцев и оба решили не превращать удачный вечер в плохую историю.

— Перчинка вернулась на охоту? — спросил он.

— Я никогда не уходила. Просто дичь стала осторожнее.

Артур предложил проводить. Я позволила ему нести коробку до лавки, а от ужина в пятницу отказалась. Ждать Тома я не собиралась; просто не хотела идти. Артур принял ответ без спектакля и переключился на рассказ о киношниках.

— Они заняли «Орион» на месяц. Ищут местные лица.

— Моё давно найдено.

— Твоё трудно не найти.

Комплимент был привычным, приятным и ничего во мне не открыл. Я поблагодарила. Он не обязан был понимать всю мою сложность, чтобы заслужить добрый ответ.

У лавки нас встретила Тесса Брамбл с корзиной свечей. После августовской истории она двигалась осторожнее, словно каждую дверь сначала проверяла на память. Я забрала у Артура коробку и помогла Тессе разложить товар. Она смотрела на меня с тем же вниманием, с каким город смотрел на всех Морвейнов после истории Элизы.

— Говорят, Том Белл вернулся, — сказала она.

— Город научился передавать новости быстрее телеграфа.

— Вы рады?

Вопрос был слишком личным для покупательницы и слишком честным для сплетни. Я могла заставить её смутиться, но увидела, как она прижимает большой палец к краю корзины: Тесса проверяла, можно ли теперь спрашивать нас о человеческом.

— Пока любопытно, — ответила я. — Радость требует больше данных.

Она кивнула. Мы поставили последнюю свечу. В отражении витрины я увидела себя между двумя сёстрами, лавкой и улицей — частью места, которое знало слишком много моих версий. Ожидание мужчины занимало в нём совсем немного пространства.

Вечером из окна моей комнаты были видны фонари на северной дороге. В поместье работали допоздна. Один огонь двигался от окна к окну, и я представляла Тома, проверяющего комнаты будущей гостиницы.

Нив заглянула, принесла забытый свёрток ткани и посмотрела туда же.

— Вернувшиеся люди не становятся прежними, — сказала она.

— Это видение?

— Это арифметика. Прошло три года.

Она ушла. Я задвинула штору, но через пять минут открыла снова.

На следующий день к кинотеатру «Орион» подъехали три грузовика, автобус и чёрный автомобиль, который моментально сообщил всему Вейлмору, что в нём сидит человек из столицы.

Через десять минут на дверях появилось объявление о наборе массовки и открытой пробе на роль хозяйской дочери. Через пятнадцать минут у двери стояла очередь. Через двадцать Элиза нашла меня в комнате перед зеркалом.

— Ты сегодня работаешь в лавке до четырёх.

Я прикладывала к лицу две помады. Алая говорила «главная роль». Бордовая — «я вообще не рассчитывала, просто оказалась рядом в идеальном свете».

— Объявление висит до вечера.

— Я не говорю, чтобы ты не шла. Я спрашиваю, как перестроить график.

Я обернулась. После истории с памятью такие фразы всё ещё звучали на ней непривычно, как новое платье, которое хорошо сидит, но владелица не верит.

— Я отработаю утром и возьму субботу.

— Договорились.

Нив вошла без стука, положила на кровать красный шарф и сказала:

— В «Орионе» будет красное вино. И свет на ткани.

— Это видение?

— Образ. Не расписание. Шарф тебе всё равно идёт.

Она ушла.

— Спросить, что это значит? — предложила Элиза.

— Нет. После сентября я боюсь ответов, которые приходят с температурной таблицей.

Мы пошли к «Ориону» вместе. Продюсер Дэниел Восс стоял у входа и обсуждал с городским советом разрешения. Он оказался моложе, чем на газетных фотографиях, и выглядел человеком, который уже опоздал на три встречи.

Сам «Орион» выглядел так, словно город построил его, чтобы однажды в нём поселилось кино. Узкий кремовый фасад, тёмно-синие двери, касса под выпуклым стеклом и афиши, выцветавшие быстрее, чем менялись фильмы. Внутри пахло пылью бархатных кресел, нагретым металлом проектора и сладкой кукурузой, которую заведующий продавал из бумажных кулёчков. Я знала этот зал с детства: на сцене перед экраном мы ставили школьные пьесы, на балконе Том однажды уснул во время трёхчасовой исторической драмы и до сих пор отрицал храп.

Теперь по фойе тянули кабель. Ассистенты приклеивали к стенам листы с номерами помещений. Дверь костюмерной стояла открытой, и я успела увидеть рейлы с платьями, коробки шляп и женщину с булавками во рту. Настоящее производство оказалось не золотым светом, а списками, весами для оборудования и людьми, которые постоянно просили освободить проход.