— Ты впервые ответила «возможно» на удобную версию.

— Не привыкай.

Но слово осталось.

Ночью я проснулась от запаха полыни. Он въелся в волосы. В доме было тихо: снизу поскрипывала печь, по крыше шёл дождь, в стене царапалась ветка яблони. Я спустилась вымыть голову и нашла Нив за кухонным столом.

Она ела сахар прямо из бумажного пакета маленькой серебряной ложкой.

— Элиза знает? — спросила я.

— Элиза спит.

— Значит, нет.

Соль сидел снаружи на подоконнике и стучал клювом по стеклу. Нив открыла форточку, он не вошёл, только каркнул и взъерошился от дождя.

— Он говорит, что я безответственный источник сахара, — сказала она.

— Он говорит, что хочет внутрь.

— Это менее интересно.

Я села напротив. Нив не спросила, страшно ли мне после Джорджа. Поэтому я сказала сама.

— Я почти увеличила дозу.

— Видела.

Нив стряхнула сахар с края стола в ладонь и высыпала обратно в пакет.

— Почему не остановила?

— Агата была ближе. И это было её право по протоколу.

Нив могла бы сделать из ответа пророчество. Вместо этого выбрала точность. Я подумала о том, сколько раз путала умение быстро прочесть человека с правом написать за него следующую реплику.

— Если пауза — часть решения, нам не нужен состав, который выбирает чувство, — сказала я. — Нужен способ вернуть человеку тело и время.

Соль снова стукнул в стекло.

— Теперь он говорит, что это очевидно, — перевела Нив.

— Передай, что очевидное мог сказать раньше.

Она впустила ворона. Он немедленно стащил кусок сахара и улетел на шкаф. Это не было знаком. Только справедливым вознаграждением за ночную консультацию.

Я пришла в пустой «Орион» и поставила на сцене один стул.

После пожара зал пах мокрой золой и новой краской. Часть занавеса сняли; за голой сценой виднелась кирпичная стена, испещрённая мелом. Рабочие ушли на обед, но здание не было тихим: где-то капала вода, в монтажной крутился пробный кусок плёнки, на улице стучали молотки.

На сцене я была без зрителей и всё равно сначала выбрала место, куда лучше падал свет. Заметила это, передвинула стул в тень и начала заново.

Взяла сцену из пробы: женщина просит брата продать дом. Сначала сыграла желание убедить. Потом — страх остаться одной. Потом — задачу получить подпись. Чувство оставалось похожим. Поступки менялись.

Желание не было режиссёрским указанием.

Через боковую дверь вошли мисс Грей и Олден. Они не заметили меня сразу. Олден держал два билета на дневной сеанс.

Мисс Грей работала библиотекарем и разговаривала так, будто в конце каждой фразы ставила книгу на нужную полку. Олден ремонтировал часы; его паузы были не застенчивостью, а привычкой не трогать механизм до того, как увидишь поломку. Их голоса нельзя было перепутать, даже когда они оба боялись одного разговора.

— Если вы не хотите после того случая… — начал он.

— Хочу, — сказала мисс Грей. — Но сегодня сядем через кресло. И никаких заявлений у почты.

Они выбрали медленную встречу после быстрого поступка. Состав не придумал чувство. Он отнял способ решить, что с ним делать.

Я не могла отменить чужие желания. Не могла гарантировать правильный выбор. Могла вернуть паузу.

В тетради написала два вопроса:

«Чего я хочу?»

«Чего я не готов отдать ради этого?»

На сцене они выглядели беднее заклинания. Зато оставляли человеку роль.

Я повторила сцену ещё раз. В первом варианте героиня хотела продать дом, потому что нуждалась в деньгах. Во втором — хотела наказать брата. В третьем — боялась остаться. Одинаковая реплика приводила к разным действиям: потребовать подпись, скрыть долг, признаться в страхе.

— В третьем варианте вы просите зрителя пожалеть вас, — раздался голос из зала.

Анна Лор сидела в пятом ряду без шляпы, с бумажным пакетом обеда на коленях. Я не слышала, как она вошла.

— Вы всегда наблюдаете за людьми во время еды?

— Только когда они репетируют на моей сцене.

Она поднялась, ступая тяжело: старое повреждение колена меняло походку, но в кадре этого почти не было видно. Вблизи её лицо казалось обычнее, чем на экране, и интереснее. Морщины у рта не симметричны; левая появлялась раньше, когда она не верила собеседнику.

— Что я делаю не так? — спросила я.

— В третьем варианте заранее знаете, как выглядите со стороны. Перестаньте.

Анна доела бутерброд и сложила пакет узким прямоугольником.

— Очень практичный совет.

— Практический совет: спрячьте руки в карманы и добейтесь подписи, не подходя к партнёру. Если станет жалко себя, считайте доски в полу.

Мы сыграли сцену вместе. Анна была братом — без попытки казаться мужчиной, просто человеком, который не отдаст дом. Я не могла купить её улыбкой. Не могла ускорить. Когда моя реплика становилась красивой, она смотрела на часы. Пришлось слушать, где именно она перестаёт мне верить.

На четвёртом повторе я перестала думать о лице.

— Вот это можно снимать, — сказала Анна и вернулась к бутерброду.

Похвала заняла шесть слов. Я прожила в них целый вечер, но не стала вытягивать седьмое.

После обеда Анна заставила меня сыграть сцену ещё раз перед тремя рабочими, которые чинили ряды. Один смотрел, другой забивал гвоздь, третий вообще сидел спиной. Отсутствие внимания оказалось отдельным испытанием. Я привыкла поднимать температуру комнаты, пока люди не поворачивались. Теперь нужно было продолжать действие независимо от них.

На середине монолога молоток ударил громче. Я повысила голос. Анна остановила.

— Партнёр перед вами, не плотник.

— Плотник мешает.

— Мир будет мешать. Камера, дождь, актёрская мигрень, ваша личная жизнь. Роль не обязана побеждать всё вокруг, чтобы существовать.

Мы начали снова. Я оставила молоток в мире и смотрела на Анну. Рабочий в третьем ряду повернулся только под конец. Это понравилось мне больше мгновенного внимания: он выбрал посмотреть не из-за входа, платья или улыбки, а потому что действие дошло до него.

Когда мы закончили, Анна спросила, почему я так сильно хочу кино.

Я приготовила ответ о большом мире и искусстве. Потом сказала проще:

— Хочу быть хорошей в деле, где пока не хороша.

— Это надолго, — предупредила она.

— Тем лучше.

Впервые мечта обещала не блеск, а годы неудобной работы, и я не отвернулась.

Актёр не обязан испытывать другое чувство, чтобы выбрать другое действие. Он должен знать задачу и обстоятельства.

Я записала третий вопрос: «Какое безопасное действие я выберу сейчас?»

В фойе мисс Грей и Олден покупали билеты. Она увидела меня и подошла.

— Люди думают, что я поцеловала его только из-за вина.

— А вы?

Мисс Грей посмотрела на Олдена, который ждал у афиши и не торопил её.

— Хотела давно. Но не при почтальоне, мэре и двух школьницах.

— Тогда желание ваше. А следующий способ можете выбрать сами.

Мисс Грей посмотрела на Олдена, который терпеливо ждал у афиши.

— Сегодня кино. Через кресло.

Она вернулась к нему. Они вошли в зал не как доказательство моей теории, а как два человека с собственным темпом.

Анна проследила за ними взглядом.

— Милые.

— Под воздействием вина она поцеловала его у почты.

Анна свернула бумагу от бутерброда и точно бросила в урну у прохода.

— Тем более. В кино после поцелуя обычно сразу музыка. В жизни приходится решать, кто оплатит билеты.

— Вы верите в любовь?

— Я верю в график. Если двое продолжают приходить вовремя, из них может что-то получиться.

Это был её юмор — сухой, производственный, не похожий ни на моё подмигивание, ни на Нивины буквальные удары. Я запомнила не фразу, а разницу.

Я собрала вещи со сцены. Пустой «Орион» больше не казался местом провала. Здесь я научилась слушать задачу.

На улице начался дождь. Я спряталась под козырьком вместе с Олденом, который вышел из дневного сеанса один: мисс Грей задержали в библиотеке. Он держал второй билет в кармане, не выбросил.