Ни одно выражение не было настоящей Марой целиком. Человек мог хотеть, любить, врать и отвечать за работу в один день. Это не освобождало от выбора. Только делало выбор моим.

— Ты его любишь? — спросила Элиза.

Прежняя Элиза спросила бы, что я намерена делать. Новая оставила вопрос о чувстве отдельно от решения.

— Не знаю. Хочу его. Знаю его. Иногда это похоже на любовь, иногда — на привычку возвращаться к человеку, который помнит меня до всех хороших платьев.

— Это можно не решать сегодня, — сказала Нив.

— Ужасная семейная традиция. Раньше вы выдавали инструкции.

Элиза подвинула мне лимонад.

— Раньше они были не лучше твоего зелья, только без корицы.

Чёрная шутка могла бы закрыть боль, но эта лишь дала нам вдох. Потом мы снова говорили серьёзно: как передавать сведения через совет, что делать с работой, можно ли доверить Тому производственные решения. Сёстры не превратили его в чудовище, чтобы мне было легче. И не напомнили, как давно он меня любит, чтобы я простила.

Радость не уничтожила злость на Тома. Злость не испортила предложение. В один вечер поместилось всё, и ни одно чувство не получило права командовать следующим действием.

Спать я не пошла. Сняла красное платье с крючка, хотя надела его только несколько часов назад, и начала отпарывать пыльный подол. Руки требовали простой работы, в которой ошибка исправлялась ниткой.

Элиза ушла к Адриану в клинику: в городе появились новые случаи. Нив осталась на кухне, но не сидела рядом. Переписывала номера партии на карточки. Мы обе слышали, как дождь барабанит по оранжерее.

— Я хочу, чтобы ему было больно, — сказала я.

Нив не подняла головы.

— Ему уже больно.

— Недостаточно удобно.

— Для кого?

Я оборвала нитку зубами. Вот за что иногда хотелось выселить её в отдельную башню: она задавала вопрос ровно там, где красивый гнев собирался стать домом.

— Для меня. Я хочу увидеть, что он потерял.

— Тогда не смотри сейчас. Иначе начнёшь выбирать границу по выражению его лица.

Я бросила распарыватель на стол.

— Можно хотя бы раз ответить как сестра, а не как надпись на могильной плите?

Нив замерла. Потом медленно сложила карточки.

— Я отвечаю как сестра. Просто ты хочешь сообщницу.

Она встала и ушла. Не эффектно — задела плечом дверной косяк и выругалась себе под нос. Ссора осталась на кухне без умной финальной реплики.

Через десять минут я нашла её в оранжерее. Нив стояла между лимонным деревом и мешками земли, вытирая рукавом разбитую губу.

— Покажи.

— Не надо лечить меня вместо извинения.

Я остановилась.

— Я хотела, чтобы ты подтвердила: злиться правильно.

Нив прижала к разбитой губе холодную ложку и поморщилась.

— Правильно. Но если я скажу, как наказать Тома, ты потом обвинишь меня в своём решении.

— Тоже правильно.

Признание не сделало моё извинение лучше. Нив продолжала держать ложку у губы.

— Это плохое извинение.

— У меня тяжёлый день.

Нив почти улыбнулась. Я спросила, можно ли посмотреть губу. Она разрешила. Мы приложили холодную ложку и вернулись к карточкам, не объявляя ссору исцелённой.

В ту ночь я поняла ещё одну неприятную вещь: индивидуальные голоса означали не только разные шутки. Мои сёстры имели право отвечать не теми словами, которые поддерживали выбранную мной версию событий.

Контракт был на шести страницах и пах типографской краской, а не судьбой.

Роль второго плана. Пятьдесят две съёмочные смены. Полгода с перерывами. Поездка в столицу, затем на северное побережье. Оплата достаточная, чтобы я перестала называть свою мечту дорогим увлечением.

Я перечитала сумму трижды, прежде чем позволила себе посмотреть на кабинет. Серые стены, два шкафа с бобинами, окно во двор, где реквизитор красил деревянную вывеску под медь. На подоконнике остывал кофе Восса. Мой стул стоял сбоку от режиссёрского стола, рядом с ассистенткой и юристом компании. Здесь собирались нанять работницу, у которой будет лицо в кадре и подпись под обязательствами. Открытие звезды в повестку не входило.

От этого у меня дрожали колени сильнее, чем от комплиментов.

Дэниел Восс сидел за столом в кабинете «Ориона» и отвечал без романтической таинственности.

— Почему я?

— Вы слушаете корректировки. Камера любит ваше лицо, когда вы перестаёте помогать ей. Вы подходите роли.

Я ждала продолжения. Обычно мужчины после слов о моём лице находили способ упомянуть рот, волосы или платье. Восс перелистнул страницу графика.

— Вы считаете меня красивой? — спросила я прямо.

Он посмотрел поверх бумаги, не смутившись и не обрадовавшись возможности.

— Конечно. Это видно без профессионального образования. Но красивых людей на пробах было много. Фотогеничность помогает получить крупный план. Умение повторить действие, не потерять партнёра и выполнить замечание помогает закончить съёмочный день. Я предлагаю работу из-за второго.

В другой день такая сухость показалась бы мне вызовом. Сейчас фраза легла точно в пустое место, которое не могли заполнить комплименты. Восс видел привлекательность и не делал вид, будто она не существует; просто не путал её с профессией.

— И после этого фильма?

— Может не быть ничего. Может быть следующая работа. Я не продаю будущее, мисс Морвейн.

— Волосы?

Юрист поднял взгляд.

— Что волосы?

— В контракте есть право менять внешность персонажа. Насколько именно? Я соглашалась изображать горничную, а не жертвовать косой ради художественного замысла, о котором узнаю возле ножниц.

Восс не рассмеялся. Ассистентка придвинула мне отдельное приложение с эскизами.

— Цвет сохраняем, длину — тоже. Любое необратимое изменение только с письменного согласия. Обнажения в сценарии нет. Контактные сцены согласуются на репетиции, — сказала она таким тоном, каким Элиза перечисляла правила приёма лекарства. — Замена костюма может понадобиться в день съёмки. Размеры снимает костюмерша при закрытой двери.

Я задала ещё шесть вопросов. О ночных сменах. О болезни. О том, кто оплачивает дорогу, если съёмку переносят после моего приезда. О праве отказаться от трюка, которого не было в сценарии. После третьего вопроса мне захотелось улыбнуться юристу особенно ласково, чтобы он не счёл меня неудобной. Я удержала улыбку. Условия не становились вежливее от ямочек на щеках.

Восс отвечал терпеливо, но без отеческого одобрения. Один пункт оказался плохим: компания могла продлить северный блок на две недели без дополнительной оплаты дороги домой. Другой — разумным, просто написанным языком, который заставлял нормального человека чувствовать себя виноватым ещё до нарушения.

Я поставила карандашную черту на полях.

— Это я хочу изменить.

— Предложите формулировку завтра, — сказал юрист.

Никто не отнял у меня контракт.

Он показал график, условия поездки, костюмные пробы. Никакого вина на столе не было. Восс не бывал на дегустациях. Мой состав не добрался до него даже слухом.

— Мне нужны сутки.

— До завтра, шести вечера.

Юрист выдал мне копию, ассистентка — график, Восс — ничего. Он уже разбирал следующий вопрос: разрешение на ночную съёмку у вокзала. Отсутствие церемонии было почти оскорбительным и неожиданно здоровым. Моя мечта не требовала, чтобы чужой день остановился.

В коридоре я встретила Веру Санн. Ей предложили пробу на другую роль в ноябре. Мы вместе спустились по служебной лестнице, узкой и крутой, где юбки приходилось подбирать обеими руками.

— Вы подпишете? — спросила она.

— Если изменят условия поездки.

— Я бы подписала всё.

В её голосе не было упрёка, только голод, который я слишком хорошо знала. Три года назад я тоже считала любой вопрос неблагодарностью.

— Тогда прочитайте всё, прежде чем вам предложат, — сказала я. — Особенно право менять внешность и продлевать блок.