— Я могу сказать, когда человек физически возвращается к обычному состоянию, — объяснил он. — Не могу подтвердить, принадлежит ли ему признание. Это должен повторить он сам позже.

Элиза записала фразу почти дословно. Их работа рядом была тише нашей с Томом. Адриан не вырывал у неё перо; Элиза не исправляла медицинские термины. Когда он потёр переносицу, она без слов подвинула чашку. Я подумала, что близость иногда выглядит как знание момента, в который другому нужен чай, а не как желание, произнесённое под светом фонарей.

— На Томе симптомы закончились утром тридцатого, — сказала Элиза, сверяя записи.

— Не обязательно. Рецепт усилен.

— Физические признаки закончились.

Мне было легче думать, что Том заколдован. Тогда его любовь не требовала ответа. Собственную близость с ним тоже можно было не считать выбором. Я могла наблюдать, шутить и ждать возвращения «настоящего» Тома.

Нив провела пальцем по материнской заметке.

— Перчинка.

Она произносила прозвище редко. Мягкость ударила точнее упрёка.

— Я хотела воздействовать на Восса, — сказала я. — То, что бокал взял Том, не делает первое намерение невинным.

Элиза придвинула мне лист для полного описания. Не сказала, что всё понимает. Осталась рядом, пока я писала.

На следующий день Том назначил встречу у склада. Я прочла слово «встреча» трижды и всё равно превратила его в приглашение, которого там не было.

Перед сном мы втроём перебрали коробки с мамиными записями. Элиза искала химические аналоги носителя, Нив сравнивала почерки. Я читала каждую строчку как обвинение, пока Элиза не закрыла передо мной тетрадь.

Одна коробка хранила письма вместо рецептов. Мама писала их тёте Ив после рождения Нив. Большинство было о деньгах, урожае и наших болезнях. В одном она жаловалась, что я в шесть лет очаровала торговца лентами и вернулась домой с тремя лишними мотками.

«Она улыбается, когда хочет обойти запрет, — писала мама. — Боюсь не за неё, а за взрослых, которым приятно считать себя добровольно побеждёнными ребёнком».

Я перечитала строку дважды.

— Даже в шесть лет меня считали угрозой торговле.

Элиза забрала письмо, но улыбнулась не сразу.

— Она боялась, что тебе понравится получать желаемое раньше, чем ты поймёшь цену.

— Всем нравится получать желаемое.

— Да. Не все умеют сделать это одной улыбкой.

Нив нашла продолжение на обороте: «Нужно научить её, что обаяние — не согласие того, кто рядом. Но и не вина. Нельзя заставить девочку стыдиться света только потому, что люди идут на него».

Я положила письмо отдельно. Мама не требовала стать незаметнее. Только различать силу и право.

— Стыд не повышает точность.

— А что повышает?

Нив подвинула мне тарелку. На ней лежал хлеб, который я отказывалась замечать уже час.

— Сон. Еда. Полная запись фактов. Очень скучные вещи.

— Наша семья окончательно потеряла чувство драмы.

— Нет, — сказала Нив. — Оно живёт в твоей комнате и носит красное платье.

Мы нашли заметку о женщине, которая выпила состав добровольно перед предложением руки, а потом три года считала, что её решение недействительно. Автор записи подчёркивал: магия не придумала желания, но обстоятельства применения исказили доверие к нему. Для восстановления требовалось повторить выбор без состава и без давления результата.

Я подумала о Томе. Даже если каждое его слово было правдой, я не могла принять его сейчас. Не потому, что чувство не настоящее. Потому что мне не дали ясного контекста.

Поздно ночью Элиза ушла проводить Адриана до машины. Нив осталась со мной у стола. Соль спал на карнизе, спрятав клюв под крыло.

— Ты думаешь, Том всё ещё под действием? — спросила она.

— Удобнее думать да.

Я разгладила письмо Восса, хотя бумага уже лежала ровно.

— Это не ответ.

— Тогда не знаю. И не хочу знать, пока он сам не сможет сказать это без сомнения.

Нив сложила копии заметок по датам.

— А если уже может?

Я посмотрела на материнское письмо. Ум сразу предложил способы выяснить: попросить Тома отказаться от выгодного контракта, пофлиртовать с другим мужчиной, приблизиться и проверить, выдержит ли границу. Каждый способ превращал его в опыт.

— Тогда он должен сказать сам. Не после проверки, которую я ему устрою.

Это было правильное решение. Я ещё не знала, что Том уже выбрал молчание.

Чтобы не превратить ожидание в слежку, я занялась Книгой. Переписала все упоминания желания за последние сто лет: свадебные настойки, отвары от нерешительности, праздничные вина. В половине случаев предки оставляли рецепт, но не последствия. «Сработало прекрасно», писала двоюродная бабка Ада, не уточняя, кто потом разбирался с прекрасным результатом.

На полях одной страницы нашлась запись другим почерком: «Желание любит свидетеля, решение нуждается в двери». Я обошла комнату, рассматривая настоящую дверь. Защёлка была простой: человек мог закрыть её изнутри или оставить открытой. Никаких верёвок, печатей, чар.

Нив вошла с фонарём и спросила, почему я стою в дверях.

— Пытаюсь понять мёртвую родственницу.

— Они неудобные собеседники.

— Зато не перебивают.

Нив прочла заметку и проверила соседние страницы. Бумага в этом месте была потёрта, словно кто-то часто касался рисунка пальцем.

— Возможно, это не ингредиент, — сказала она.

— А правило использования.

Мы не сделали окончательного вывода. Переписали строку в журнал и оставили рядом три пустых версии. Это была новая дисциплина: не влюбляться в первое толкование только потому, что оно звучит красиво.

Встречу у склада я всё равно воображала при вечернем свете.

До встречи оставался день, который пришлось прожить среди людей. Утром пришла женщина за приворотом. Не заражённым вином — настоящим средством, которое заставит соседа бросить невесту. Раньше такие просьбы мы переводили в шутку и продавали чай для уверенности. После Тома юмор показался трусостью.

— Мы не делаем средств, меняющих чужое согласие, — сказала я.

— Но вы же Морвейны.

— Именно поэтому.

Она стала торговаться. Предложила двойную цену, потом рассказала, что сосед смотрит на неё каждое воскресенье. Я заметила платье, выбранное для его внимания, обкусанные ногти, злость, под которой сидел страх остаться одной. Всё это позволяло понять её и не давало права помочь.

— Хотите средство для сна или разговор о том, как пережить отказ?

— Я не получала отказа.

— Тогда сначала получите ответ без магии.

Она ушла без покупки. Элиза, раскладывавшая свечи, не похвалила меня. Только спросила, почему я предложила разговор, если сама избегаю прямого вопроса Тому.

— Потому что лицемерие — тоже семейный ресурс.

— Мара.

Я поправила ленту на витрине.

— Я спрошу вечером.

После обеда пришло письмо от Восса с точным временем следующей пробы. Я вскрыла его ножом, прочла трижды и спрятала в карман. Радость требовала свидетеля. Обычно я выбрала бы мужчину, чьё восхищение сделало бы её ярче. Вместо этого нашла Нив в оранжерее.

Она пересаживала зимнюю мяту, вокруг стояли глиняные горшки, стекло крыши было в каплях. Я прочла ей письмо.

— Ты рада? — спросила она.

— Неприлично.

— Хорошо.

Она вернулась к земле. Мне пришлось носить радость самой, без представления. Через минуту это стало приятно.

Вечером я готовилась к встрече не как к свиданию. Выбрала сапоги без каблука, потому что у склада грязь, и серое пальто. Потом добавила красную помаду. Отказ от спектакля не требовал отказаться от себя.

Мы забрали первый ящик из «Чайки» до открытия кухни. Второй нашли в подсобке ресторана. В третьем месте две бутылки уже подали гостям; пришлось записать имена и предупредить людей без подробностей, которые превратили бы опасность в городское развлечение.

У ресторана нас остановил Артур Дейн из фотоателье. В сентябре мы танцевали на площади; теперь он посмотрел на тележку, на Тома, снова на меня и выбрал выражение лица мужчины, который считает себя участником истории прежде, чем его пригласили.