Я хотела, чтобы Том пожалел о молчании. Хотела, чтобы при этом он всё равно желал меня. Хотела наказать его расстоянием и получить доказательство, что расстояние не работает. Все три желания были настоящими. Ни одно не годилось в качестве плана.

Внизу списка обнаружилась строка, написанная другим карандашом: ящик 14-Б переместили в «Орион» для фестивального показа. На складе его не было.

Я перечитала строку. «Орион» был полон декораций, проводов и людей, которые работали по ночам. До Ночи фонарей оставалось меньше двух недель.

— Сообщим Воссу, — сказала я.

— Ты сообщишь, — ответил Том. — Он должен услышать источник риска от человека, который знает состав.

Я сложила лист, стараясь не смять строку с названием «Ориона».

— Это может повлиять на контракт.

— Может.

Он не сказал, что роль важнее. Не пообещал защитить мою репутацию. И не использовал опасность как способ вернуть себе место советчика.

Я позвонила в «Орион». Восс выслушал, закрыл доступ к складам и попросил письменный список номеров. О контракте не упомянул.

Через час ассистентка подтвердила встречу по графику. Профессиональная мера не превратилась в личное наказание.

Том работал рядом, отмечая проверенные помещения. Когда я ошиблась строкой, молча подал новый лист. Я хотела спросить, скучает ли он. Вместо этого записала номер правильно.

Мы поехали в винодельню до темноты. Нужная ведомость лежала в старом конторском доме между виноградником и цехом. Дорога шла вдоль рядов лоз, уже почти голых; листья цвета меди цеплялись за проволоку, земля блестела после дождя. Вечером место не выглядело открыткой. Рабочие промывали чаны, в подвале гудел насос, возле кухни ругались из-за сломанного колеса тележки.

Том знал имя каждого, кто попадался навстречу, и связывал его с работой: у кого ребёнок болел, кто умел чинить пресс, кто не различал цифры при плохом свете. Я запоминала мужчин развязнее — по галстуку и интонации.

— Ты собирался открыть здесь гостиницу, — сказала я, когда мы поднялись к старому дому.

— Собираюсь.

Внутри пахло известкой. В бывшей гостиной уже сняли обои, обнажив серые доски. На полу мелом были отмечены стены будущей кухни. У окна стоял стол с проектом: шесть комнат, общий зал, терраса к южному склону.

— Шесть? — спросила я. — Ты говорил о десяти.

— Говорил, пока смета не объяснила мне устройство мира.

Я сняла перчатку и провела пальцем над чертежом, не касаясь. Две комнаты выходили на хозяйственный двор.

— Эти будут продаваться хуже. Гости хотят просыпаться среди лоз, но не под стук бочек.

— Перенести лестницу дорого.

— Тогда продай шум как участие в жизни винодельни. Завтрак с рабочими, экскурсия до открытия, собственная бутылка из малой партии. Не прячь недостаток под кружевной занавеской.

Том посмотрел на меня тем внимательным взглядом, которого я не просила и всё равно ждала.

— Запишешь это для проекта?

— Если оплатишь консультацию ужином. Деловым.

— После фестиваля. Деловым.

Мы оба услышали, как аккуратно положили слово между нами.

В конторе нашли журнал. Запись о «Орионе» сделал помощник Ридли, но рядом стояли инициалы костюмера киноэкспедиции: коробку взяли для оформления дегустационной сцены. Никто не собирался открывать бутылки. Потом декоратор решил освободить проход и переставил ящик за кулисы. Опасность путешествовала от одного маленького удобства к другому; злого плана не существовало.

Я переписала цепочку полностью. Том не заглядывал через плечо. Когда мы вышли, уже стемнело. В окне старого дома горела одна лампа, и на секунду я увидела будущую гостиницу так ясно, будто она существовала: шумный завтрак, мокрые ботинки в холле, мой чемодан у лестницы между съёмочными поездками.

Я отвернулась первой. Фантазия была желанием. Не обещанием.

На следующее утро госпожа Хейл принесла в лавку исправленную смету гостиницы. Том передал её через неё, как я просила. К листам прилагалась короткая записка: «Ваши предложения учтены. Решение о роли не влияет на консультацию». Ни личного обращения, ни скрытого вопроса.

Мы с Хейл заняли стол у окна. Она показала, где расходы на отзыв партии съели резерв на мебель, и предложила открыть сначала четыре комнаты. Я настояла, что две с видом на хозяйственный двор нельзя обставлять хуже: более низкая цена не должна означать наказание.

— Вы точно уезжаете в кино? — спросила она.

— Это сомнение в таланте?

— Это предложение работы, если кино надоест.

Я рассмеялась, но записала сумму возможного гонорара. Моя мечта перестала требовать, чтобы все остальные способности исчезли. Умение читать гостя, видеть пространство и продавать честное преимущество не делало меня менее актрисой.

Хейл ушла после полудня. Только тогда я увидела на последней странице личную пометку Тома: «Террасу откладываю, не отменяю». Он писал о здании, но фраза всё равно задела нас. Я не ответила на неё. Граница не становилась менее важной от красивой случайности языка.

До города мы ехали в одном автомобиле с бухгалтером винодельни, госпожой Хейл. Она держала на коленях папку и не обращала внимания на воздух между нами. В середине дороги попросила Тома остановить: у обочины ждал работник с проколотой шиной. Пока мужчины меняли колесо, Хейл открыла смету гостиницы и показала мне строку рекламных расходов.

— Он заложил слишком мало, — сказала она.

— Потому что думает, будто хорошее место продаёт себя само.

Госпожа Хейл постучала карандашом по строке рекламных расходов.

— А вы думаете иначе?

— Хорошее место сначала должно сообщить, для кого оно хорошее.

Я взяла карандаш. Предложила три варианта: комнаты для тех, кто приезжает за вином; дешёвые комнаты для торговых представителей; зимние выходные с работой на винограднике. Хейл задавала вопросы о цене и персонале, не о красоте идеи. Через пятнадцать минут наши наброски превратились в таблицу.

Том вернулся с грязными руками и увидел исписанную смету.

— Вы двое захватили проект?

— Спасли, — сказала Хейл. — Вы собирались рекламировать вид на лозы в ноябре. В ноябре это палки в грязи.

Её голос был сухим, прямым, без моего удовольствия от игры. Том не обижался: спорил цифрами. Я наблюдала за ним в работе и видела мужчину с собственным будущим, не приложение к моей романтической арке.

У въезда в город госпожа Хейл вышла. Мы остались вдвоём. Том вёл осторожно из-за мокрой дороги.

— Ты всё ещё можешь передать мою часть через совет, — сказал он.

— Сейчас мы говорили о гостинице.

— Знаю. Поэтому уточняю.

Он не считал один деловой разговор отменой границы. Я позволила плечам расслабиться.

— Присылай планы с госпожой Хейл. Я буду отвечать ей.

— Она повысит тебе гонорар без моего согласия.

— Наконец разумный посредник.

Том улыбнулся, но не сделал шаг ближе. До дома мы обсуждали пожарные выходы и количество белья. Иногда уважение выглядело почти скучно. Именно поэтому ему можно было верить больше, чем эффектной тоске у фонаря.

Я разложила двадцать три письма с отказами на полу.

Элиза села на кровать, Нив — на подоконник. Уголь прошёл по письму столичного театра, оставив отпечаток лапы на слове «сожалеем».

— Это улучшение документа, — сказала я.

— Ты хочешь ехать? — спросила Элиза.

Уголь прошёл по письмам и сел на контракт, выбрав самый дорогой лист.

— Хочу, чтобы вы сказали, что делать.

— Это другое.

Месяц назад она дала бы совет прежде, чем я закончила вопрос. Теперь заставляла меня страдать самостоятельностью.

Нив взяла контракт.

— Шесть месяцев — долго. Но они разбиты на периоды. Ты вернёшься в ноябре на два дня.

— Том здесь.

— Это факт, — сказала она. — Не решение.

Я хотела работу. Ещё я хотела, чтобы роль доказала неправоту каждого человека, который отказал. Хотела войти в «Орион» и увидеть, как город наконец понимает мою особенность. Это было другое желание, замаскированное под профессию.