— Потому что у нас трое детей и дом, — ответил Джордж уже медленнее. — Желание не платит за уголь.

— А молчание платит?

Я отвела взгляд. Их разговор не принадлежал нашему расследованию, но возник из моей ошибки. Адриан попросил не принимать решений до следующего дня и проверил пульс ещё раз. Жена Джорджа согласилась весной поехать с ним к реке. Не в море. На лодочную станцию, откуда можно вернуться к вечеру.

Первое последствие состава оказалось не смешным и не полностью плохим. От этого вина не становилось меньше.

Когда я уходила, Том стоял у закрытой двери производства. Рядом висела табличка «Проба в полдень».

Он перевернул её чистой стороной наружу.

Ночью после бочки я вернулась в поместье с Элизой и Адрианом. Производство стояло. Молодое вино продолжало бродить под опечатанной крышкой, и запах корицы усиливался при каждом тёплом пузыре.

Том вывел рабочих из зала и повесил на дверь список допущенных: он сам, управляющий, Элиза, Адриан и я. Моё имя стояло последним, написанное его рукой. Не наказание и не доверие — функциональная необходимость.

Управляющий требовал слить бочку немедленно. Элиза возразила: неизвестный состав нельзя отправлять в грунт или канализацию. Адриан хотел сохранить образцы. Я предложила охладить помещение и закрыть вентиляцию в сторону гостиничного крыла. Том выслушал всех и распределил задачи.

Он не был простым хорошим мужчиной. Считал стоимость остановки вслух, спорил с управляющим о страховке, раздражался, когда Элиза потребовала третью пробу, и дважды попросил меня не трогать краны. Но когда Джордж вернулся за курткой, Том сам вышел к нему и подтвердил оплату пропущенной смены. Ответственность у него имела бухгалтерскую строку.

Адриан осмотрел рабочего, собиравшегося в море. Никаких признаков отравления, кроме ускоренного пульса и жара, не было. Он не назвал магию диагнозом; записал наблюдаемую реакцию и предупредил об алкоголе.

Элиза взяла образец после разрешения Тома как владельца и рабочих как возможных пострадавших. Сентябрь изменил её движения: перед каждой процедурой она называла, что собирается делать.

— Раньше это раздражало бы меня, — сказала я.

— И сейчас раздражает.

— Сейчас ещё и стыдно.

Том стоял у двери. Личная доза, возможно, всё ещё действовала, но в работе он был собран. Отменил утреннюю пробу, вызвал бухгалтерию, приказал сохранить все накладные.

— Ты должен отдыхать, — сказала я.

— Я могу принимать производственные решения.

Том подозвал управляющего и передал ему ключи от погреба, оставив за собой только журнал.

— Откуда знаешь?

— Потому что сверяю их с управляющим и не остаюсь один.

Он построил внешнюю проверку там, где не мог полностью доверять состоянию. Я строила только объяснения.

Дома Элиза попросила отдать флакон. Я показала пустое стекло и впервые призналась про бочку. Слова сделали ошибку реальной раньше следующего звонка.

Она не повысила голос. Это было хуже.

Мы стояли в лабораторной комнате за кухней. Узкий стол занимал почти всю стену, над ним висели медные весы, пучки трав и старая схема сада. Окно запотело от кипящего чайника. Нив закрыла дверь, чтобы разговор не слышали в лавке.

— Какая бочка? — спросила Элиза.

Я назвала номер, время и то, сколько состава вылила. На второй щепоти голос дрогнул. Элиза записывала, не спасая меня от точности.

— Ты знала, что рецепт повреждён.

— Знала.

Элиза записала ответ, не поднимая глаз. Чернила легли жирной точкой.

— И что Том выпил прямую дозу.

— Это было случайно.

— Бочка — нет.

Я хотела ответить, что не собиралась никому вредить. Фраза уже звучала в моей голове убедительно и бесполезно.

Нив открыла журнал отгрузки.

— Пробная партия ушла в дегустационный зал, «Чайку» и на фестивальный склад.

— Её ещё можно остановить, — сказала я.

Элиза посмотрела на часы.

— Тогда звони.

Первый звонок сделала я. Управляющий винодельни не хотел будить работников ради «возможного изменения вкуса». Я назвала магический риск и своё имя. После этого он перестал быть вежливым, зато начал действовать.

Второй звонок — в клинику. Адриан спросил симптомы, дозу, время. Я несколько раз отвечала «не знаю». Ни разу он не сказал, что ведьма должна знать собственную магию. Только записал неизвестное как неизвестное.

Третий — городскому совету. Там дежурил молодой клерк, который однажды приносил мне цветы. Услышав голос, он попытался пошутить, что ради меня готов нарушить любой протокол.

— Сегодня мне нужен протокол, Генри. Подними мэра.

Я произнесла это без улыбки. Он подчинился.

К полуночи в доме горели все окна первого этажа. Элиза готовила нейтрализующую соль, Нив строила список мест, Адриан пришёл с медицинским чемоданом. Я бегала между телефоном и столом. Обаяние впервые служило тому, чтобы люди дослушивали неприятное сообщение; облегчить последствия для себя уже не получалось.

Уголь сидел на верхней ступени и наблюдал. Когда я прошла мимо в шестой раз, он ударил лапой по подолу.

— Согласна, — сказала я. — План отвратительный.

Кот не дал совета. В нашей семье это становилось редкой добродетелью.

Я сварила нейтрализатор из горечи, соли и такого количества уксуса, что Уголь покинул кухню, не дожидаясь моральной оценки.

Кухня Морвейнов была создана для семейных завтраков, варенья и споров, которые можно пережить до обеда. Для магического опыта она подходила хуже: стол занимали весы, мерные ложки, журнал и три кружки, подписанные именами. Элиза открыла окно, хотя утро было холодным. Нив привязала к форточке полоску бумаги, чтобы видеть направление воздуха. Соль сидел снаружи и время от времени стучал клювом, требуя завтрак, а не участия в науке.

Я двигалась между плитой и столом осторожно, без обычной игры. На мне были брюки, старая рубашка и платок. Красная помада осталась наверху. Ум не становился хуже без неё; просто окружающие быстрее замечали, когда я уставала.

Том пришёл сам. Согласился выпить после того, как я перечислила ингредиенты и призналась, что не знаю результата. Настой не изменил ничего, кроме его отношения к уксусу.

— Я чувствую себя обычно, — сказал он.

Я поставила перед ним чашку и проследила, не дрогнут ли пальцы. Они не дрогнули.

— Ты принёс мне завтрак, признался в многолетнем чувстве и пригласил на винодельню.

— Да.

Том поставил корзину на край прилавка, освободив руки от показной невинности.

— Для тебя это обычно?

— Часть была новой.

Элиза сидела напротив с журналом. Адриан дежурил в клинике, но прислал список симптомов. Жар у Тома прошёл вчера. Пульс нормальный. Запаха корицы нет.

— Ты вылила остаток в бочку, — сказала Элиза.

В её голосе не было вопроса.

— Рабочие вошли. Я запаниковала.

— Ты могла закрыть флакон.

— Да.

Это слово оказалось тяжелее объяснений.

С винодельни позвонили до того, как мы закончили. Второй рабочий после утренней пробы продал свою долю в семейной телеге незнакомцу и теперь хотел её вернуть.

Том встал.

— Производство останавливаем.

— Я еду с тобой.

— Нет. Сначала допиши всё, что попало в бочку. Потом приезжай как специалист, не как человек, который надеется, что проблема исчезнет по дороге.

Он вышел.

Мы приехали на винодельню через двадцать минут. У конторы спорили четверо: рабочий Льюис, его брат, покупатель и управляющий. Телега стояла посреди двора, нагруженная пустыми корзинами, словно тоже ждала юридического решения.

Льюис хотел открыть собственную доставку и много лет считал семейную телегу своей долей будущего дела. Под воздействием вина продал её первому проезжему, потому что решил: деньги нужны немедленно. Покупатель имел расписку и не собирался возвращать имущество.

Я могла очаровать его. Мужчина уже дважды поправил воротник, когда я приблизилась. Достаточно было встать чуть ближе, назвать его разумным и позволить представить благодарность. Прежняя Мара сочла бы это безвредной победой.