Мне понравилось сильнее, чем мечта.

Том показывал ему план поместья.

— Западная терраса получает свет после четырёх, — говорил он. — Грузовики пройдут с северной стороны. Жилые комнаты пока не готовы, зато электричество новое.

Он не посмотрел на меня, пока не закончил. И не представил меня как местную актрису, которой надо помочь. Поместье было производственным решением, не подарком.

Восс объявил, что пробы состоятся двадцать седьмого. Нужно подготовить две страницы текста, не использовать театральный грим и быть готовыми слушать указания.

Сын заведующего «Орионом» оказался рядом прежде, чем толпа успела разойтись. В прошлом году он три недели приносил в лавку то головную боль, то бессонницу, пока Элиза не объяснила, что ни один сбор не требует ежедневного осмотра Марой Морвейн.

— Я могу вписать тебя первой, — тихо предложил он. — Отец оставил список в кассе.

Он хотел помочь. И хотел, чтобы я поняла цену помощи, хотя сам ещё не решил, какой её считает.

— Спасибо, но я пойду по общей записи. А если твой отец узнает, что список покидал кассу, у тебя появится настоящая бессонница.

Я улыбнулась, коснулась двумя пальцами его рукава — ровно настолько, чтобы отказ не прозвучал публичной пощёчиной, — и отошла к сёстрам. Мужские симпатии часто открывали двери. Мне нравилось, когда их открывали передо мной. Но роль, полученная через служебный вход, всю жизнь пахла бы чужой услугой.

Я улыбалась вместе со всеми. Внутри девятнадцатилетняя Мара уже стояла на столичной сцене в зелёном платье и забывала первую реплику.

Пока Элиза обсуждала с заведующим поставку успокаивающего чая для ночных смен, я осталась у сцены. Рабочий устанавливал две простые рамы, которые в кадре должны были стать окнами богатого дома. За ними не было ни сада, ни неба — только облупленная стена «Ориона» и бухта кабеля.

— Разочарована? — спросил Том за моей спиной.

Он принёс ещё один план, но не развернул его между нами.

— Тем, что кино делается из дерева и краски? Нет. Платья тоже начинаются с ткани, которую продавщица называет занавеской.

Том посмотрел на рамы.

— В поместье завтра будут проверять свет. Воссу нужна западная терраса. Если придёшь, увидишь, как они выбирают натуру.

Приглашение могло быть личным. Могло — хозяйственным. Я услышала оба варианта и не захотела выбирать удобный.

— Я работаю до четырёх.

— Они приезжают в половине пятого.

Том вынул из кармана сложенный лист с графиком поставки и показал время.

— Ты изучил мой график?

— Элиза перечислила условия, при которых экспедиция может заказать у вас чай. Твой график шёл четвёртым пунктом после залога за термосы.

Он не улыбнулся, ожидая моей ответной остроты. В его руках был план, на рукаве — древесная пыль, и он действительно думал о людях, которым нужны свет, электричество и чай. Я привыкла, что мужское внимание выделяет меня из работы комнаты. Том умудрялся видеть меня и не прекращать работать.

— Приду, — сказала я. — Не ради тебя.

— Запишу это в договор аренды.

Он ушёл к Воссу. На этот раз последнее слово не требовало моего.

На следующий день я приехала к поместью пешком, чтобы Элиза не осталась без машины. Кинооператор ходил по западной террасе с маленьким прибором, измеряя свет. Восс переставлял людей, как мебель, и каждый раз объяснял зачем. Том показывал щиток и честно признавал, что две комнаты нельзя нагружать одновременно. Никто не притворялся, будто трещина на балюстраде является старинным очарованием: её пометили красной лентой и исключили из маршрута.

Я наблюдала час. Меня не попросили играть, но попросили подержать отражатель, пока ассистент закреплял стойку. Серебряная поверхность ловила солнце и направляла его на лицо актрисы. Стоило изменить угол ладони, и под глазами появлялась тень.

Внимание тоже было отражателем. Оно могло сделать лицо ярче, но не меняло того, что человек делал в кадре.

Вечером я достала из-под шкафа коробку. На крышке было написано «Зимние шали», потому что ни одна из сестёр не стала бы добровольно проверять зимние шали в сентябре.

В коробке лежали письма с отказами. Двадцать три.

Я всем говорила, что выбросила их.

Первая проба была восемь лет назад, детская роль в гастрольной постановке. Меня не взяли, потому что я оказалась выше мальчика, который играл брата. Тогда я решила: существуют отказы, не имеющие отношения к таланту. Это помогало до тех пор, пока причины не начали повторяться — слишком яркая, слишком взрослая, недостаточно обученная, не умеет слушать партнёра, привлекает к себе внимание в массовой сцене.

Последнее звучало почти как похвала. Я сделала его таковой.

На кухне Элиза составляла новый график лавки. После сентябрьского кризиса клиентов стало меньше, зато каждый разговор длился дольше: люди читали журнал согласия, задавали вопросы, иногда уходили. Адриан заходил после клиники, оставлял ей записи пациентов и задерживался ровно настолько, чтобы ужин переставал выглядеть случайностью.

Мой отъезд на пробы означал, что кто-то должен принять поставку корицы и закрыть лавку.

— Я могу сделать обе смены в понедельник, — сказала я.

— Я уже поставила тебя на субботу, — ответила Элиза. — Не покупай время у нас переработкой.

Она провела ногтем по строке расписания и закрыла книгу.

— Ты сейчас говоришь как человек, который месяц назад спал на журнале.

— Поэтому и говорю.

Мара со страницы старого отказа смотрела на нас невидимо: девушка, которая верила, что настоящая жизнь начнётся после роли. Я поднялась в комнату и стала читать сцену вслух. Не перед зеркалом. Зеркало всегда соглашалось с выражением лица, которое я ему давала.

К полуночи я знала текст. Не знала, смогу ли исполнить просьбу Восса «слушать указания». В прошлых пробах я слышала замечание как обвинение и отвечала эффектом. Теперь написала на полях: «Задача важнее впечатления».

Красный шарф Нив оставила на стуле. Я повязала его один раз, сняла и положила обратно.

Сверху лежало первое: «Яркая внешность, недостаточная подготовка». Я прочла его, накрасила губы бордовой помадой и начала учить текст.

На третьем повторе снизу позвала Элиза. Ужин остывал, а наша кухня считала опоздание нравственным недостатком независимо от будущей карьеры.

Стол стоял под низким окном, выходившим в сад. За стеклом яблони чернели на фоне ранних сумерек; в отражении я видела нас четверых — Элизу у плиты, Адриана с закатанными рукавами, Нив над сахарницей и себя в бордовой помаде, слишком нарядную для тушёной капусты. После сентября место Адриана за столом перестало быть гостевым. Он всё ещё спрашивал, где лежат ложки, хотя прекрасно знал.

— Восс дал ей сцену, — сообщила Нив.

— Нив, ты можешь иногда позволить мне эффектно объявить новость?

— Ты ждала семь минут.

Элиза поставила передо мной тарелку.

— Это проба или роль?

— Маленькая сцена. Возможно, даже с репликой.

Она спросила, когда, что нужно подготовить и кто будет присутствовать. Ни одного «наконец». Ни одного опасения, что кино увезёт меня из дома. Я всё равно услышала оба и чуть не ответила на них.

— Я справлюсь, — сказала я.

— Я не сомневалась.

Элиза поставила передо мной тарелку, не меняя того самого выражения лица.

— У тебя лицо сомневается.

— У меня лицо человека, который видел, как ты репетировала Джульетту на крыше и сломала водосток.

Адриан поднял глаза от хлеба.

— В каком возрасте?

— В семнадцать, — ответили сёстры одновременно.

Вот откуда иногда бралось зеркальное звучание семьи: общее несчастье мы пережили достаточно раз и запомнили одинаково.

Я рассказала про отражатель, площадку и замечание Восса. Пока говорила, ловила себя на привычном желании сделать день смешнее и ярче, чем он был. Убрала историю о режиссёре, который якобы онемел при виде меня. Оставила промахи с отметкой на полу и то, как руки дрожали после первого удачного дубля.