Юрист принял три пункта, один изменил, по одному отказал. Когда речь дошла до домашнего визита, Восс спросил, нужен ли он из-за магического кризиса.

— Нет. Из-за семьи. Кризис должен закончиться до начала съёмок.

— Если не закончится?

Вот он, вопрос, который я обходила. Работа не могла ждать бесконечно, город не мог требовать, чтобы я никогда не уехала после ошибки.

— Я исполню утверждённые советом обязательства и передам контроль Элизе. Если возникнет непосредственная опасность, сообщу до смены, а не исчезну между дублями.

Восс постучал карандашом по столу.

— Меня устраивает ответ. Не устраивает неопределённость формулировки. Запишите, кто определяет непосредственную опасность.

Мы вписали городской совет и врача. Мечта становилась договором: моя свобода получила границы ответственности.

После встречи я зашла в костюмерную. Рут подгоняла серую форму Лидии. Манекен был уже в мою мерку: грудь, талия, длина спины — цифры без комплимента. Я провела пальцами по плотной ткани.

— Красное вам больше идёт, — сказала Рут, не поднимая глаз.

— В сером я играю лучше.

— В сером вы меньше думаете, как выглядите. Это не одно и то же.

Я засмеялась. Рут вкалывала булавки в подол, совершенно равнодушная к тому, насколько глубоко попала.

На улице меня ждали двое журналистов. Я обошла их через служебный выход: условия ещё не были подписаны. Стыд здесь ни при чём. Иногда хитрость просто сохраняла нужный порядок событий.

Я изменила один пункт контракта: право вернуться домой между северными съёмками и студией, если перерыв дольше пяти дней. Восс согласился после звонка бухгалтеру.

— Ещё вопросы? — спросил он.

— Да. Когда костюмная проба?

Он улыбнулся впервые за весь разговор.

Я подписала.

Рука не дрогнула. Дрожь пришла потом, когда юрист промокнул подпись и сложил экземпляры в разные папки. Я ожидала грома, музыки, хотя бы ощущения, что прежняя жизнь закрылась за спиной. За окном рабочий всё ещё красил медную вывеску. Ассистентка попросила не потерять лист с адресом общежития. Восс перешёл к следующему делу.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Ковёр под ногами был вытерт полосой от бесконечных тележек. Из монтажной доносился стук аппарата. Мимо прошёл костюмер с охапкой серых юбок и не узнал меня.

— Мисс Морвейн?

Ассистентка догнала меня с тонкой папкой.

— Ваша первая читка в понедельник. И ещё: мистер Восс просил передать, что пункт о поездках приняли не из любезности. Он действительно был плохо составлен.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно научить вас читать следующий контракт.

Я засмеялась и сунула папку под мышку. В зеркале напротив увидела женщину с яркими губами, растрёпанными от дождя волосами и серьёзным документом в руках. Хотелось подмигнуть отражению. Я не удержалась.

Позвонила домой. Элиза сказала, что гордится, а потом спросила номер поезда. Нив сообщила: Соль утащил красную ленту. Мистического смысла в этом нет, хранить ленты надо лучше. Адриан передал поздравление через трубку.

В тот же день прошла первая костюмная проба. Рут ждала меня в комнате с зеркалами, лампами и рядами серой ткани. Лидия Валлен носила форму горничной, но Восс не хотел делать её незаметной: воротник подчёркивал шею, юбка позволяла быстро ходить, карманы были настоящими.

— Карманы? — спросила я с восторгом.

— Актрисы обычно радуются шёлку.

— В шёлк нельзя положить карандаш и чужое письмо.

Рут застегнула ряд мелких пуговиц. Спросила разрешения затянуть пояс на одно деление, затем заставила меня поднять руки, сесть, встать, пройти по отметке. После красного платья с его рассчитанным поворотом серая форма двигалась почти незаметно. Моё тело всё равно оставалось моим: грудь, талия, походка никуда не исчезли. Чувственность не требовала постоянной демонстрации.

На пробу света пришёл оператор. Он попросил убрать помаду.

— Совсем?

— Персонаж не может позволить цвет.

Я стёрла бордовый и впервые увидела на профессиональном экране собственное лицо без привычного оружия. Губы казались бледнее, веснушки — темнее, нос — чуть кривее, чем убеждало зеркало. Камера не разоблачила мошенничество. Просто показала другой набор фактов.

Восс попросил пройти от двери к столу, найти письмо и спрятать. Я сделала это красиво.

— Ещё раз. Она думает не о зрителе, а о том, успеет ли хозяйка вернуться.

Во втором проходе задела стул. В третьем забыла повернуться к свету. В четвёртом услышала шаг ассистентки за дверью и спрятала письмо прежде, чем успела показать страх. Оператор сказал: «Есть форма». Я не знала, комплимент ли это, и не спросила.

После пробы Рут повесила серое платье рядом с красным, которое я принесла для афиши. Два образа не спорили. В одном я умела удержать комнату. В другом — существовать, когда комната не обязана восхищаться.

Тому я не позвонила.

Не из наказания. Если бы позвонила сразу, его голос стал бы частью минуты, которую я хотела оставить своей. Я прошла пешком от «Ориона» до дома, купила у уличного торговца горячий каштан и съела, обжигая пальцы. Двое мужчин обернулись. Один улыбнулся. Я улыбнулась в ответ — легко, без обещания — и не превратила их внимание ни в меру собственной ценности, ни в угрозу новым отношениям, которых у нас с Томом пока не было.

Дома я положила контракт на кухонный стол. Элиза обняла меня первой, Нив — после того, как убрала подальше чернила. Уголь сел на папку.

— Теперь официально, — сказала я. — Моя карьера одобрена котом.

— Он сидит на всём, что мешает положить еду, — заметила Нив.

— В нашей семье это высшая форма признания.

Мы открыли бутылку обычного яблочного сидра. Элиза проверила этикетку дважды. Никто не поднял тост за славу. Мы выпили за работу и за право пожаловаться на неё через неделю.

Вечером в «Орионе» произошло короткое замыкание. Загорелся край старой занавески, огонь погасили быстро. За декорациями нашли ящик 14-Б.

Три бутылки разбились от жара.

Я приехала в «Орион» раньше пожарной повозки. Восс уже вывел людей, ассистентка сверяла список. Никто не вернулся за костюмом или плёнкой.

Переулок за кинотеатром заливал жёлтый свет. Дождь превратил угольную пыль в чёрную кашу, по ней тянули шланги. Актёры стояли у стены в сценических костюмах под чужими пальто: викторианский лакей курил рядом с пожарным, женщина в свадебной фате держала коробку с негативами, пока ассистентка не отняла её и не велела думать о дыхании.

Я увидела свою серую юбку в руках костюмерши и ощутила короткий, стыдный укол: спасли ли её. Потом из двери вынесли кашляющего осветителя, и порядок вещей вернулся.

— Сколько людей было внутри? — спросила я.

— Двадцать семь. Все отмечены, один на осмотре, — ответила ассистентка. Голос у неё дрожал, карандаш — нет.

Я помогла сверить фамилии. Не знала половины и быстро выучила: Грэм отвечал за задний свет, Фелиция шила перчатки, близнецы Роу таскали декорации и откликались только по фамилиям. Кино становилось множеством людей, чья работа могла сгореть из-за коробки, переставленной для удобства. Моё желание быть увиденной занимало среди них одно место.

— Контракт не даёт вам права входить, — сказал Восс, когда я шагнула к двери.

— Я знаю состав.

— Тогда объясняйте снаружи тем, у кого есть защитное снаряжение.

Его отказ был профессиональным, не сомнением в моей ценности. Я осталась.

Том приехал с металлическими ящиками. Мы работали на расстоянии: он передавал номера, я отмечала вероятную концентрацию. Из помещения вынесли реквизит и три целые бутылки. Когда первая разбилась на холодном воздухе, запах почти не распространился.

— Тепло и закрытый объём, — сказала Нив, которая пришла с термометром. — Не просто вино.

Это объясняло дегустационный зал и отсутствие случаев на холодном складе. Также объясняло, что произойдёт в фестивальном павильоне с котлами подогрева.