Мэр не хотел отдавать микрофон.

— Я должен закончить обращение к городу.

— Через минуту. Сначала назовите действие, которое не уничтожит совет до утра.

Мэр сжал микрофон, затем увидел руку сына у нижней ступени.

— Я хочу уйти.

— Сойдите со сцены и сядьте рядом с сыном. Это не отставка.

Том как раз добрался до нижней ступени. Он протянул отцу руку. Мэр посмотрел на неё, потом на меня и отдал микрофон. Том увёл его не как ребёнка, а как человека, временно неспособного принять официальное решение.

Я была в красном платье из пробы. На площади работал микрофон киноэкспедиции: Восс устроил показ отснятых сцен. Я поднялась на сцену.

Подол порвался сбоку. Волосы выбились из шпилек. Красное всё равно ловило свет каждого фонаря. Когда я подняла руку, первые ряды заметили движение; когда замерла, любопытство остановило ещё несколько голосов. Я использовала всё, что знала о входе в комнату, только теперь входила не ради того, чтобы меня желали.

Толпа не замолчала.

Тогда я разбила пустой бокал о металлический поднос.

Звон прошёл над площадью. Люди повернули головы.

Всю жизнь я хотела этого мгновения — чтобы город смотрел только на меня.

Наконец оно пришло, и мне нужно было вернуть внимание владельцам.

С высоты сцены хаос имел рисунок. Поток людей давил к выходу, потому что кто-то крикнул о пожаре, которого не было. У медпункта стояли те, кто уже понимал симптомы. Внутри павильона пар оставался плотнее.

Я попросила распорядителя включить боковые громкоговорители. Он хотел бежать искать жену. Я заставила его назвать безопасное действие: включить звук, затем отправиться к ней с сопровождающим.

Том перекрыл второй котёл. Нив открыла последнее окно, привязавшись верёвкой к перилам. Элиза подняла над головой чашку холодного состава, показывая, где помощь.

У меня не было возможности произнести безупречную речь. Нужно было говорить коротко, повторяемо и оставлять между словами время.

Я ударила по подносу второй раз.

— Слушайте ритм, — сказала я. — Не меня. Ритм.

В задних рядах продолжали кричать. Тогда Анна Лор встала у бокового громкоговорителя и повторила фразу моим темпом. Учитель музыки отбил четыре удара по корпусу контрабаса. Лора подхватила. Звук прошёл по площади не приказом одной ведьмы, а цепью людей, которые понимали задачу.

Первый вопрос я произнесла только тогда, когда увидела: студент на конструкции перестал рваться вверх, Картеры сидят у прилавка, боковой выход свободен, Том добрался до котла. Мы не победили состав. Мы выиграли несколько секунд, в которые решение снова могло существовать.

В середине площади мужчина поднял женщину на руки и понёс к сцене, крича, что хочет немедленно жениться. Она била его по плечам и требовала отпустить. Толпа вокруг смеялась — со стороны жест выглядел праздничным.

Я остановила речь.

— Поставьте её на землю.

Он не услышал или не захотел. Двое добровольцев приблизились, но боялись применить силу.

— Вы можете хотеть свадьбу, — сказала я через громкоговоритель. — Её тело не становится вашим решением. Поставьте на землю сейчас.

Женщина повторила: «Поставь». Смех вокруг исчез. Мужчина опустил её, растерянный, словно только заметил сопротивление. Добровольцы развели их по разным сторонам площади.

Нельзя было говорить о желании только как о забавной искренности. В толпе оно легко превращалось в право на чужое тело, деньги, время. Я добавила четвёртую фразу к ритму: «Чужое “нет” действует сразу». Её подхватили у выходов.

Позже мужчина будет отвечать за то, что сделал, даже если состав ускорил действие. Женщина не обязана будет считать происшедшее романтическим недоразумением. Эта граница тоже должна была прозвучать публично.

— Я добавила состав в вино, — сказала я в микрофон.

Шум стал тише не из-за магии. Вейлмор любил признания, особенно чужие.

— Он не заставляет любить и не делает желание ложным. Он убирает паузу перед поступком. Сейчас вы можете хотеть правду, свободу, поцелуй, увольнение или залезть на фонарь. Желание — сведения. Не приказ.

Слова уходили в громкоговорители с лёгким эхом. Я слышала собственное дыхание и видела сотни лиц, часть обращённых ко мне, часть — к личной катастрофе. Речь нельзя было произнести один раз и ждать, что она сработает. На краю площади женщина продолжала тянуть ребёнка к дороге. У фонтана двое мужчин дрались за ключи. Повар, добавивший бутылки, стоял на коленях и повторял, что должен признаться каждому.

— Добровольцы, разделите площадь на сектора, — сказала я. — Не спорьте с желанием. Останавливайте действие.

Элиза показала жестом, что поняла. Люди в белых повязках разошлись по проходам. Адриан отправил двух помощников к драке, третьего — к женщине с ребёнком. План, который мы репетировали в пустом зале, выдержал первые десять секунд реальности, а потом начал ломаться в новых местах.

Студент наверху замер.

Мара, подумала я, ты умеешь держать зал. Держи.

Я знала другой способ: выбрать одного человека в первом ряду, улыбнуться ему, сделать союзником, через него повести остальных. Но сейчас каждый взгляд мог принять внимание за обещание. Я выбрала пожилую госпожу Фелпс, которая не смотрела на меня с восхищением. Она смотрела как торговка, которой мешают спасти выручку.

— Госпожа Фелпс, повторяйте вопрос у восточного выхода.

Её деловой голос оказался лучше моего для людей, не доверявших Морвейнам. У западного выхода встал пожарный начальник. У фонтана — Анна. Толпа получила разные голоса, не одну героиню.

— Сначала назовите, чего хотите. Не мне. Себе или человеку рядом.

По площади прошли голоса. Мэр хотел уйти. Миссис Картер хотела отдельную жизнь. Студент хотел, чтобы его заметили.

Элиза и Нив раздавали маленькие чашки холодного солёно-горького напитка тем, кто соглашался. Адриан следил за состоянием. Это помогало телу остановиться, но выбор оставался за человеком.

— Теперь не двигайтесь одну минуту. Назовите цену, которую не готовы платить.

Минута на площади не была тишиной. Она состояла из плача, ругани, отсчёта Нив через громкоговоритель и четырёх ударов учителя музыки. Кто-то отказался ждать. Мужчина с ключами рванул к машине; Том перехватил дверь, но не схватил его.

— Куда вы хотите? — спросил Том.

— К брату. Десять лет не разговариваем.

Мужчина снова дёрнул ручку, но увидел женщину перед капотом и замер.

— Чего не готовы потерять по дороге?

— Время.

— Жизнь женщины, которая сейчас переходит улицу, тоже считается.

Мужчина увидел женщину перед капотом и остановился. Отдал ключи добровольцу. Том не был солнечным добряком в удобной жилетке; в кризисе его тепло становилось способом удержать человека от стыда, пока тот снова не мог думать.

У котла сорвало клапан. Пар хлынул вдоль пола, и запах корицы усилился. Люди в ближнем секторе вскочили одновременно.

Том крикнул перекрыть подачу. Рабочий не мог добраться до вентиля сквозь облако. Пожарный разбил боковую панель длинным крюком; холодный воздух ворвался внутрь, подхватил фонари, несколько погасло.

На секунду площадь стала темнее. Толпа закричала.

Я потеряла ритм.

Не метафорически — ложка выскользнула из мокрых пальцев и упала за сцену. Четыре удара оборвались. Люди перестали повторять вопросы. Всё, что я построила на собственном голосе, оказалось таким же хрупким, как бокал.

Нив подхватила счёт.

— Раз. Два. Три. Четыре.

Без микрофона её не услышали бы. Восс поднял усиление. Голос Нив прозвучал странно плоско, без театра, и именно поэтому люди повторили. Элиза ударила чашкой по медицинскому столу. Госпожа Фелпс — деревянной ложкой по лотку. Ритм вернулся со всех сторон.

Я подняла ложку. Кульминация не принадлежала мне одной, но решение, которое исправляло мою ошибку, всё равно должна была принять я: перестать требовать, чтобы внимание держалось только на мне.