Перед сном Соль ударил клювом по стеклу. Я открыла окно.

— Если Нив поручила следить, сообщи ей, что объект ведёт себя безупречно.

Ворон схватил с подоконника блестящую пуговицу и улетел.

— Я говорила о себе.

Спать я всё равно не легла. Вымыла кастрюлю трижды, отдельно завернула ложку и записала время приготовления. Чернила сохли медленно. В графе «ожидаемый эффект» я сначала написала «внимание», потом добавила «к уже существующему желанию». Слова изменили вид поступка, но не его содержание.

На лестнице появилась Нив. Она была босиком, с распущенной светлой косой и стаканом воды. Посмотрела на чистую плиту, на мою сумочку, затем на журнал.

— Ты добавила больше, чем в рецепте.

— Ты видела?

— Ложка пахнет сильнее страницы.

Я могла солгать. Вместо этого закрыла журнал.

— Одна дополнительная щепоть.

Нив села напротив. Ночью её лицо казалось почти бесцветным, но взгляд был обычным — внимательным, не пророческим.

— Зачем?

— Потому что первая проба закончилась отказом. Потому что Восс меня не помнит. Потому что я устала быть женщиной, которую мужчины замечают у дверей, а люди с работой — нет.

Слова прозвучали громче, чем я хотела. За стеной перестала звенеть посуда.

— Это разные виды внимания.

— Именно. Я хочу второй.

Нив отпила воду. Не стала говорить, что желание плохое. Она редко спорила с фактами чувств.

— А Восс знает, что ты собираешься менять его внимание?

— Он ничего не почувствует. Просто посмотрит дольше.

— Ты не ответила.

Её спокойствие лишало меня возможности защищаться от тона. Я взяла сумочку и поднялась.

— Завтра всё закончится. Либо он увидит работу, либо я перестану ждать.

— Чужое решение не становится твоим испытанием только потому, что ты назначила срок.

На верхней ступени я обернулась. Нив уже читала журнал. Если бы позвала Элизу, приём для меня закончился бы до начала. Но она не позвала. Возможно, оставляла мне последний шанс остановиться самой.

Я спустилась в кухню за водой. Элиза и Адриан сидели за столом над медицинским справочником. Их плечи почти соприкасались, но спорили они о дозировке так сосредоточенно, будто близость не требовала постоянного подтверждения.

— Не спишь? — спросила Элиза.

— Репетирую.

Она посмотрела на красное платье через мою руку. Я держала его перед собой, как алиби.

— Завтра важный день?

— Обычная проба.

Ложь была маленькой: проба и правда обычная, только я уже собиралась сделать её нечестной. Адриан попросил передать кружку. Я поставила перед ним не ту, он заметил, но не исправил — Элиза уже налила чай. Их мир выдержал неидеальную посуду.

— Если всё получится, — сказала я, — вы будете скучать?

Элиза не спросила, что именно должно получиться.

— Да.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать? Что без тебя дом рухнет или что мы прекрасно обойдёмся?

Я улыбнулась, потому что оба ответа были неприятны.

— Что-нибудь среднее и лестное.

— Дом изменится. Ты тоже. Скучать не значит останавливать.

Месяц назад она не смогла бы произнести это без попытки выдать план моей жизни. Я увидела её усилие и почти призналась. Почти достала флакон, положила на стол, сказала про повреждённую строку.

Тут за окном каркнул Соль. Нив ответила ему из коридора: «Нет, я не слежу. Я живу здесь». Все засмеялись. Момент прошёл.

Я унесла воду наверх и потом долго ненавидела смех за то, что он подарил удобный выход. На самом деле выход выбрала я.

В комнате я достала флакон. Поднесла к лампе. Вино было тёмным, почти непрозрачным; корица осела тонкой полосой на стекле.

Я могла вылить состав в соль.

На туалетном столике рядом лежал сценарный лист. Я прочла сцену ещё раз и отметила, где горничная пытается добиться внимания хозяйки. У неё не было ни красоты, ни статуса, ни магии — только сведения, которые никто не хотел слышать. Вчера я считала роль маленькой. Теперь увидела, почему она трудна: героине нужно было остаться в комнате, не заставляя другого человека слушать.

Я встала перед закрытым зеркалом и сыграла реплику в темноту. Первый раз — мягко, с тем особенным теплом, от которого собеседник начинал считать мою просьбу своей идеей. Второй — резко. Третий — просто сообщила факт и выдержала паузу.

Третий вариант оказался лучшим.

Это должно было остановить меня. Работа уже давала способ быть замеченной без состава. Но вместе с пониманием пришёл новый страх: если я действительно способна, тем невыносимее будет проиграть из-за одной минуты, одного чужого взгляда, одной женщины, которая попадёт в свет удачнее.

Я открыла зеркало. Медные волосы лежали тяжёлой волной, глаза казались зеленее рядом с красной тканью, рот без улыбки выглядел надменным. Лицо было прекрасным и ничего не гарантировало.

Вместо этого завернула флакон в носовой платок и положила между пудреницей и перчатками. Потом выбрала красное платье, потому что даже перед неправильным решением хотела выглядеть человеком, который всё контролирует.

Платье я сшила два года назад для осеннего бала, на который не пригласили ни одного кинорежиссёра. Тяжёлый шёлк облегал талию, юбка расходилась при шаге, вырез оставлял открытыми ключицы. Оно не делало меня красивой. Оно сообщало, что я это знаю.

Я надела его и несколько минут ходила по комнате, проверяя подол. Не потому, что сомневалась в отражении. Мне нужно было вспомнить, как двигается женщина, уверенная в праве занимать пространство. На площадке уверенность помогала. Возле чужого бокала могла стать оружием.

Нив постучала один раз и вошла, не дожидаясь ответа. Принесла иголку: на левом рукаве разошёлся стежок.

— Сядь, — сказала она.

Я села на край кровати. Она зашила ткань мелкими ровными движениями. В детстве Нив молчала так долго, что взрослые начинали заполнять тишину за неё. Я научилась не спешить — чаще всего потому, что хотела узнать, что она уже заметила.

— Если ты позовёшь Элизу, я всё равно пойду, — произнесла я.

— Знаю.

Нив вытянула нитку из рукава и обрезала её у самого узла.

— Тогда почему не зовёшь?

— Хочу понять, остановишься ли ты без запрета.

Иголка прошла сквозь шёлк. Нив не уколола меня, хотя я дёрнулась.

— Ты могла бы сказать, что видела плохое будущее.

— Я могла бы соврать.

Она закончила шов, откусила нитку и разгладила рукав. На мне красное выглядело ярче рядом с её бледной рукой.

— Ты красивая, Мара. Восс уже это видел.

— Видеть и выбрать — разные вещи.

— Да.

Больше она не сказала ничего. Именно это я и не хотела слышать.

Когда дверь закрылась, я вынула флакон. Подержала над тазом с солью. Представила, как жидкость темнеет, теряет силу, становится просто вином с корицей. Потом вспомнила лицо Восса, когда он смотрел мимо меня на отражатель. Не презрение. Хуже — отсутствие причины задержаться.

Я спрятала флакон в сумочку.

Перед сном не смогла снять платье сразу. Сидела у окна, пока сад не исчез в тумане, и слушала, как внизу Элиза дважды проверяет засовы. Мне хотелось, чтобы кто-то вошёл и остановил меня. Тогда следующий день стал бы чужим решением, а я сохранила бы и мечту, и невиновность.

Никто не вошёл.

Приём проходил в поместье Роу среди строительной пыли, фонарей и людей, которые делали вид, что голые стены — художественное решение.

Я надела красное платье. Если собираешься совершить этическую ошибку, гардероб хотя бы не должен выглядеть случайным.

Платье я сшила так, чтобы оно не просило разрешения у комнаты: закрытая спина, квадратный вырез, талия на месте и юбка, которая двигалась на полсекунды позже меня. Я знала, что выгляжу красивой. Ещё лучше я знала, что выгляжу сексуальной, — не раздетой и не доступной, а живой в собственном теле. Женщина может понимать это без обязанности изображать удивление при каждом комплименте.