Моя хитрость искала способ спасти и людей, и репутацию. Том выбрал людей первым. Я позвонила в «Чайку» сама.

Хозяйка пансиона ответила после восьмого звонка. Сонный голос стал резким, когда я назвала номера партии.

— У меня полный дом гостей. Вы хотите, чтобы я среди ночи отбирала у них бутылки?

— Хочу, чтобы вы закрыли кладовую и проверили комнаты, куда их уже отнесли.

— А утром что я скажу газете?

Том стоял напротив, опираясь на стол обеими руками. Он не подсказывал. Выбор слов был моей работой.

— Скажите, что «Чайка» первой помогла остановить риск. Это правда и хорошая реклама. Но сейчас разбудите дежурную.

Хозяйка согласилась на славе быстрее, чем на безопасности. Я использовала её тщеславие и не испытывала вины: не обещала личного внимания, не скрыла цену, не отняла решение. Хитрость могла служить этике, если не подменяла её.

Мы приехали через двадцать минут. «Чайка» стояла у речной набережной, узкая, четырёхэтажная, с голубой вывеской и коридорами, где ковёр приглушал шаги. На каждом этаже пахло по-разному: мылом, рыбой из кухни, табаком, дешёвыми духами. Дежурная собрала ключи. Хозяйка надела поверх ночной рубашки меховое пальто и держалась так, будто это мы пришли к ней без приглашения.

В двух комнатах бутылки стояли закрытыми. В третьей молодая пара уже выпила половину. Девушка хотела немедленно обвенчаться; юноша — признаться, что женат.

Я вывела девушку в коридор прежде, чем он договорил при ней. Не потому, что правда не должна была прозвучать. Потому что магический приступ и гостиничный коридор не были условиями, в которых она обязана её принять.

Адриан приехал из клиники и осмотрел обоих. Том забрал остаток вина. Хозяйка «Чайки» молча принесла девушке отдельную комнату и горячую воду. Утром ей всё равно пришлось бы решать, что делать с чужим браком, но не этой ночью.

На лестнице Том остановился.

— Ты хорошо сработала с хозяйкой.

— Я пообещала ей хороший заголовок.

Мы спускались по узкой лестнице «Чайки»; на повороте пришлось идти друг за другом, и разговор потерял удобную симметрию.

— И она сделала правильное.

— По неправильной причине?

— Люди редко состоят из одной причины.

Он сказал это без намёка на нас. Я услышала намёк всё равно и не стала превращать его в доказательство.

Домой мы шли пешком. Река была чёрной, фонари дробились в воде. Том держался на полшага дальше, чем раньше. Возможно, боялся действия состава. Возможно, уважал осторожность. Я не знала.

У поворота он спросил, что именно я сделала в сцене с горничной. Вопрос о роли так и не прозвучал. Я рассказала о задаче и метке. Он слушал до конца, не предлагая, как надо играть.

Когда мы расстались, я ещё долго чувствовала не его руку — он не касался меня, — а редкое удовольствие быть услышанной без немедленного решения.

Том злился не театрально. Не бил по столу и не говорил, что никогда меня не простит. Он достал накладные, запер склад и вызвал всех ответственных за отгрузку.

От этого моя вина выглядела менее романтично.

К девяти утра в конторе собрались управляющий, счетовод, водитель и представитель фестивальной комиссии. На столе лежали копии заказов, образцы бирок и карта доставок. Том не прятал моё участие, но и не выставлял меня перед ними единственным объяснением. Он начал с того, где система дала пройти непроверенной партии.

Управляющий пытался свести всё к одной бочке. Счетовод защищал ведомость, которую накануне искал под столом. Представитель комиссии спрашивал, кто оплатит замену. Каждый хотел, чтобы вина имела форму чужой должности.

Я слушала десять минут. Потом встала, подошла к карте и перенесла красные булавки из списка получателей на реальные адреса.

— Вы спорите о бумаге, а бутылки стоят в тёплых кухнях. Сначала возвращаем их. После этого можете выбрать, кого увольнять, судить и проклинать.

Мужчины замолчали. Не из-за логики — Том говорил то же самое. Я изменила статус комнаты: встала у карты, назвала их спор спектаклем и предложила действие, при котором каждый сохранял лицо. Хитрость не всегда обходила правду. Иногда помогала ей пройти через тщеславие.

Том распределил маршруты. Водитель получил два адреса, управляющий — комиссию, мы с Томом — гостиницу и ресторан. Счетовод остался восстанавливать номера. Только после этого разговор вернулся к деньгам.

Два ящика ушли в гостиницу «Чайка». Один — в ресторан на набережной. Пробную партию собирались подать комиссии Ночи фонарей.

— Отменяй, — сказал Том управляющему.

— Уже оплачено.

— Верни деньги.

Управляющий ушёл, ворча о разорении. Том закрыл дверь кабинета.

— Я помогу, потому что мои работники и моя продукция в опасности. Это не свидание и не доказательство чувства.

Том затянул ремень на ящике и проверил пряжку дважды.

— Я не просила доказательства.

— Ты проверяешь меня взглядом каждые пять минут.

Я захлопнула блокнот, но карандаш остался зажат между пальцами.

— Я слежу за симптомами.

— Тогда запиши: я зол. Я всё ещё хочу быть рядом. Эти два состояния помещаются в одном человеке без магии.

Он протянул мне ведомость, не касаясь руки.

— И ещё. Не трогай меня составами. Никакими. Даже нейтрализатором без вопроса.

Семейная история повторялась с другой стороны стола, и на этот раз я не могла притвориться, что не знаю продолжения.

— Хорошо.

— В «Чайку» поедем утром. Деловая встреча.

Я ненавидела слово «деловая» за то, как сильно оно обрадовало.

Ночью я записала номера всех бутылок, которые ушли со склада. Утром обнаружила, что Том прислал копию своей ведомости: те же номера, но рядом — время, получатель и подпись водителя.

Он работал лучше меня. Это раздражало и успокаивало.

В «Чайке» нас встретила хозяйка с лицом человека, которого обвиняют в том, что он подал гостям дракона вместо вина.

Гостиница занимала старое трёхэтажное здание у станции. В фойе пахло полировкой, кофе и мокрыми пальто. На стойке лежал журнал постояльцев; за матовым стеклом двери звенела посуда. Две женщины завтракали у окна. Если поднять тревогу слишком громко, через час слух дойдёт до вокзала, а оттуда — в столицу вместе с первым поездом.

Я попросила хозяйку закрыть кухню под предлогом проверки газовой плиты. Том нахмурился, но не возразил при гостях. Мы вошли через служебную дверь, и только там я объяснила: пока не установлены получатели, слово «магия» привлечёт любопытных быстрее, чем выведет людей из опасности.

— Десять минут, — сказал он. — Потом предупреждаем всех, кто ел соус.

Он поставил предел моей уловке. Я согласилась.

— Бутылки запечатаны, — сказала она. — Две отдала на кухню для соуса.

Том немедленно закрыл кухню до проверки. Я объяснила поварам действие состава. Один засмеялся; другой признался, что вчера после соуса предложил девушке выйти замуж.

— Она согласилась? — спросила хозяйка.

— Сказала, чтобы я повторил через неделю.

— Умная девушка, — сказала я. — Сделайте именно это, если всё ещё захотите.

Мы нашли пустую бутылку в мусоре. Значит, городская линия уже началась.

Повар, сделавший предложение, сидел на ящике с овощами и смотрел на свои руки. Девушка работала в прачечной через улицу. Они встречались четыре месяца, но о браке не говорили. Он боялся, что после предупреждения она решит: всё было ложью.

— Не бегите к ней сейчас доказывать обратное, — сказала я. — Это снова будет действие из страха. Через неделю повторите вопрос, если готовы услышать любой ответ.

— А если она решит, что я трус?

— Тогда объясните, почему ждали. Не заставляйте её утешать вас согласием.

Я говорила уверенно, хотя сама не знала, смогла бы выдержать неделю рядом с собственным желанием. Том стоял у двери. Его молчание казалось уважением к разговору; теперь я знала, что оно могло скрывать и другое.