К полуночи карта висела на стене ратуши. Рядом — список найденного и неизвестного. Внизу оставалось четыре номера. Один в «Орионе», один на фестивальном складе, два без подтверждённого адреса.

— Домой, — сказала Элиза.

Я посмотрела на Тома. Он собирал ведомости, не ища предлога проводить меня.

— Я останусь до ответа посыльных.

— Ты уже путаешь строки, — заметила Нив.

Она повернула лист ко мне. Две последние цифры действительно поменялись местами.

— Это художественный почерк.

— Это усталость.

Я хотела спорить. Потом вспомнила, как легко усталость превращает следующую маленькую ошибку в цепь. Передала лист Генри и ушла с сёстрами.

На улице фонари казались слишком яркими после ратуши. Элиза сама замёрзла и взяла меня под руку. Руководить мной хотя бы до дома она не собиралась. Нив шла с другой стороны, читая на ходу копию списка.

Дом встретил нас тёмной лавкой и запахом воска. Уголь спал на счётной книге, Соль стучал по крыше оранжереи. Мир магии снова состоял из животных, растений, людей и журналов — не из одной эффектной формулы.

Мы с Томом проверили всех, кто пробовал вино. Непьющие рабочие не изменились. В холодном складе вспышек не было. В тёплом дегустационном зале запах корицы держался в шторах.

Мы сняли шторы, сложили в металлический бак и вынесли во двор. На воздухе аромат почти исчез. Внутри он возвращался, стоило открыть дверь и разжечь печь. Нив пришла с термометром и бумажными полосками. Она не знала формулу, но замечала повтор: тепло, закрытое помещение, люди, которые не только пили, но долго дышали рядом с вином.

— Это не предсказание, — сказала она, когда Том спросил, уверена ли она. — Это три одинаковых наблюдения.

— Трёх пока мало.

— Поэтому я не уверена.

Том принял ответ без попытки сделать Нив загадочнее, чем она была. Она заметно расслабила плечи. Большинство людей либо боялись её образов, либо требовали превратить их в прогноз. Том позволил им оставаться данными.

Элиза взяла образцы ткани. Адриан настоял, чтобы мы работали не дольше двух часов подряд и выходили в холодный двор. Я собиралась возразить, но Том уже составил график. Моё место оказалось в паре с ним.

— Очень удобно, — сказала я.

— Управляющий отказался после того, как ты назвала его почерк преступлением против цифр.

Том поднял ведомость с широкими, действительно неразборчивыми строками.

— Я сказала, что он эмоционально относится к накладным.

— Он услышал остальное.

Мы вошли в пустой зал в повязках, закрывавших нос и рот. Разговаривать стало труднее, флиртовать — почти невозможно. Пришлось сообщать факты. Том измерял расстояния до печи, я отмечала, где аромат задерживался в ткани и дереве. Через сорок минут у меня появилась мысль позвонить Воссу и потребовать новую пробу немедленно. Желание было старым; срочность — чужой.

Я назвала её вслух. Том открыл дверь, и мы вышли. На холоде мысль снова стала просто желанием, которое можно обдумать.

На третий день один молодой грузчик решил доказать, что не боится высоты, и полез на крышу без лестницы.

Том снял его оттуда, не смеясь и не приказывая отказаться от мечты стать кровельщиком.

— Хочешь работать наверху — завтра получишь ремень, обучение и человека рядом, — сказал он. — Сегодня ты спускаешься.

Тогда я впервые увидела разницу между желанием и решением, но ещё не назвала её.

Мы опросили рабочих по одному: когда пили, сколько, где стояла бутылка и что чувствовали до поступка. Оценки их глупости в журнал не входили. Один давно хотел потребовать прибавку и сделал это криком в цехе. Другой мечтал уйти в море. Третий обнял брата после двух лет ссоры, а потом сказал, что повторил бы это без состава, только не при всех.

Последнего звали Кэл Роуэн. Брат работал на погрузке и не разговаривал с ним из-за наследства отца. Под влиянием Кэл обнял его посреди двора, затем потребовал продать дом и разделить деньги. Объятие брат принял, требование — нет.

Когда эффект ослаб, оба сидели на разных концах скамьи. Кэл хотел забрать всё сказанное, чтобы не выглядеть смешным. Я не позволила стыду переписать факты за него.

— Вы можете отказаться от способа, времени и требования. Но если хотите помириться, завтра придётся произнести это без вина.

— А если он не захочет?

— Тогда это будет его ответ. Не состав решит за вас обоих.

Брат Кэла смотрел в землю. Перед уходом оставил на скамье ключ от отцовского дома. Не примирение. Возможность разговора.

Случаи складывались в неприятную закономерность: состав не лгал. Он вытаскивал настоящее желание и отрывал его от времени, обстоятельств и права другого человека. Поэтому пострадавшие не могли просто объявить всё ненастоящим. Им приходилось заново решать, что из сказанного оставить.

Том записывал без насмешки. Когда человек пытался отменить собственное желание из стыда, отделял его от способа действия.

— Прибавку обсудим завтра, — сказал он первому. — Крик не поможет. Работа за последние месяцы — поможет.

Я наблюдала, как он возвращает людям паузу обычными словами. Не магией и не идеальной мудростью. Предлагал время, следующую конкретную задачу, безопасный выход.

К вечеру стало ясно, что холодный склад ослабляет запах. Мы перенесли туда бочку и опечатали кран. Том отдал мне один образец в металлическом сосуде после того, как я подписала получение.

— Для анализа, — сказал он.

— Не для свидания.

— Рад, что ты запомнила.

В его сухости было что-то новое. Под составом он говорил прямо и тепло. Теперь говорил прямо и держал расстояние. Я решила, что это остаточный эффект, который меняется волнами.

Так было проще, чем спросить его.

Вечером мы остались у изолированной бочки.

За стеной стих пресс. Рабочие разошлись, и строящаяся винодельня вдруг стала похожа на заброшенную. Том зажёг одну лампу над столом. Свет лёг на накладные, металлический образец и его руки. На указательном пальце темнело пятно чернил; на костяшке был свежий порез.

Я поставила между нами журнал. Раньше выбрала бы место рядом, чтобы видеть его профиль и позволить ему чувствовать мой запах. Теперь села напротив. Расстояние было частью честности.

— В бокале было зелье, — сказала я. — Я предназначала его Воссу. В бочку вылила остаток. Намеренно, потому что испугалась признаться.

Том опёрся руками о стол.

— Оно заставляет любить?

— Нет. Усиливает существующее желание и убирает осторожность. Я так думаю.

Повар отступил от ящика, как будто неопределённость могла пахнуть сильнее корицы.

— Ты так думаешь.

— Рецепт повреждён.

— А часть, где нужен чужой выбор, тоже повреждена?

Я не ответила.

— Я остановлю производство и отзову всё, что ушло отсюда, — сказал он. — Ты расскажешь сёстрам и врачу полностью. И не будешь проверять действие на людях без согласия.

Он снял со стены ключ от цеха и положил на стол перед управляющим. Решение уже стало физическим.

— Ты говоришь так, словно это твоя винодельня.

— Это моя винодельня.

За стеной рабочие уже останавливали малый пресс по его распоряжению.

— А ошибка моя.

— Поэтому исправлять будем оба.

Он не сказал, что личная доза давно прошла.

Мы работали ещё час. Том сверял отгрузки, я сопоставляла время симптомов. Когда цифры не сошлись, он не принял мою красивую версию о разной чувствительности: нашёл накладную, которую управляющий заполнил на следующий день. В ней значились три пробные бутылки для «Чайки».

Том выругался тихо и очень конкретно.

— Завтра заберём.

— Сегодня уже закрыто.

Том посмотрел на тёмные окна «Чайки» и на единственный огонёк у служебного входа.

— У хозяйки есть ночной телефон.

— Если мы поднимем её с постели, к утру весь город будет знать, что винодельня отравляет гостей.

Он посмотрел на меня поверх ведомости.

— Если не поднимем, к утру гости могут принять решения, которые нельзя вернуть.