Хитрость всегда подсказывала, как оказаться в поле решения. Профессионализм требовал позволить людям закончить разговор без моей режиссуры.

На следующий день пришло официальное приглашение на закрытую пробу.

До него был вечер, в который ничего не происходило. Именно он убедил меня сильнее съёмки.

Я ждала звонка так напряжённо, что слышала телефон даже в шуме кофемолки. Каждый раз, когда дверь лавки открывалась, сердце делало лишнюю работу. К пяти часам я продала шесть сборов, подшила рукав миссис Грей и помогла мальчику выбрать ленту для матери. Мир не признавал, что мой день должен вращаться вокруг решения Восса.

Том не позвонил. Это тоже стало частью вечера. Я не знала, соблюдает ли он мою осторожность или ждёт, пока действие состава даст новый повод. Хотела сама создать повод — спросить о накладной, о Джордже, о погоде на винограднике. Не стала.

За ужином Элиза рассказывала о пациенте с вывихом, Нив вырезала картонные ярлыки для карты случаев. Я трижды посмотрела на телефон в коридоре. Сёстры ни разу не предложили позвонить в «Орион».

— Вы могли бы хотя бы делать вид, что тоже ждёте, — сказала я.

— Я жду, — ответила Элиза. — Но телефон от этого не работает быстрее.

Нив подняла один ярлык.

— Хочешь, я подпишу его «тревога Мары» и поставлю в центре карты?

— Он закроет половину города.

— Масштаб верный.

Я рассмеялась, и ожидание впервые ослабло. Семья не обязана переживать мою мечту тем же способом, чтобы считать её важной.

Я вернулась в лавку, приняла заказ на настой от кашля, пересчитала корицу и закрыла кассу. Никто не аплодировал. Элиза спросила, как прошёл день, и не прервала, когда я рассказывала о задаче Восса. Нив попросила показать движение с подносом, потом заметила, что во втором варианте я сначала защищала работу героини, а не демонстрировала страх.

— Значит, ты играла цель, — сказала она.

— Я знаю термин.

— Обычно ты играешь реакцию зрителя.

Это было точное и неприятное наблюдение. Я записала его рядом с репликой.

Ночью мне хотелось позвонить Тому. Не для проверки симптомов — рассказать, что получилось. Я дошла до телефона и вернулась в комнату. Если он под воздействием, его восторг не принадлежит ему полностью. Если свободен, я всё равно не готова была задавать вопрос.

Вместо звонка я написала письмо самой себе. Не дневник — такие страницы всегда начинали позировать будущему читателю. Просто список того, что произошло без оценки.

Восс дал указание. Я его выполнила.

Партнёр изменил паузу. Я заметила.

Камера осталась на мне дольше первого дубля.

После съёмки я помогла убрать реквизит, хотя никто не видел.

Последняя строка оказалась самой трудной. Прежняя я считала невидимую работу репетицией перед настоящей жизнью. На площадке стало ясно: кино в основном и состоит из действий, которые зритель не заметит.

Я сложила письмо в коробку с отказами. Талисманом оно не станет; зато напомнит о проделанной работе, если завтра Восс выберет другую женщину и мне захочется переписать сегодняшний успех в случайность.

Утром в лавке я передала Нив три новых номера партии. Она заметила тёмные круги под глазами.

— Ты не звонила, — сказала она.

— Откуда знаешь?

Нив указала на стену, за которой стоял телефон, словно архитектура давала показания.

— Телефон слышно по всему дому.

— У нашей семьи совершенно неподходящая архитектура для тайн.

— Поэтому ты всё время ищешь улицу.

Мне не понравилось, насколько точно она попала. Я забрала у неё сахарницу в наказание и сразу вернула: Нив без сахара становилась ещё правдивее.

Утром приглашение принесла ассистентка. На нём стояли время, список материалов и просьба прийти без грима.

На обратной стороне был план следующей сцены: кухня богатого дома, шесть актёров, одно непрерывное движение камеры. Моей героине предстояло пройти с подносом, услышать разговор и не показать, что услышала.

Я репетировала на кухне Морвейнов. Элиза сидела за столом и читала журнал, Нив нарочно роняла ложки, Уголь пытался запрыгнуть на поднос. Первая попытка закончилась яблоком на полу. Вторая — горячим чаем на моём рукаве.

— В кино поднос будет пустой? — спросила Элиза.

— Полный. Чтобы страдание выглядело убедительно.

Нив прошла за моей спиной и тихо сказала: «Том уже знает». Я дёрнулась.

— Это нечестно.

— Персонаж тоже услышит неожиданное.

Мы повторяли, пока тело не научилось не выдавать новость плечами. Сёстры не изображали режиссёров; они создавали помехи из домашнего материала. Адриан зашёл в середине, увидел нас и без вопроса снял с плиты чайник, чтобы я не ошпарилась в третий раз.

Когда получилось пройти, услышать и поставить поднос ровно, Нив сказала:

— Теперь ты выглядела так, будто не знала заранее.

Это была лучшая актёрская похвала в доме.

Работа снова пришла в форме задачи, а не спасения.

Читка проходила в бывшем танцевальном классе «Ориона». Вдоль стены тянулось зеркало, закрытое серой тканью; на полу мелом обозначили комнаты, которых не существовало. За длинным столом сидели актёры, большинство уже знакомые между собой. Их смех имел историю, в которую я входила поздно.

Анна Лор помнила моё имя. Исполнитель роли её брата — нет. Молодой актёр, игравший лакея, сразу освободил мне стул и попытался узнать, есть ли у меня планы после репетиции. Он был красив, знал это и потому казался простым для чтения.

— Планы есть, — сказала я. — Выучить ваши реплики, если вы снова забудете мои.

Он рассмеялся громче необходимого. Я позволила ему очароваться, но не дала причины ждать продолжения. Флирт мог быть коротким танцем, если оба слышали музыку и конец.

Восс начал без вступительной речи. На первой сцене я поспешила и вошла в чужую реплику. На второй слишком тщательно показала страх. На третьей слушала Анну и забыла, какой стороной повернута к свету.

— Вот третью оставьте, — сказал Восс.

— Камера видит только половину лица.

— Персонажу не обязательно целиком стоять в свете.

Команда не засмеялась. Для них это не было откровением, только рабочим замечанием. Я записала его.

После читки костюмерша Рут сняла мерки. Комната оказалась узкой, с ширмой, табуретом и рядами платьев под белыми чехлами. Я автоматически втянула живот. Рут постучала костяшками по моему боку.

— Дышите. Мне шить на женщину, не на вдох.

— Я умею держать его долго.

— Плёнка дольше.

Она говорила булавками: коротко и остро. Я расслабилась. Рут отметила длину рукава, спросила разрешения коснуться талии, записала, что корсет нужен мягкий. Пространство, где тело оценивали профессионально и с согласием, оказалось удивительно спокойным.

В коридоре вместо Тома ждал посыльный с запиской от совета: ещё два случая в гостинице. Радость от читки не исчезла. Просто отступила, уступая место задаче.

Я убрала сценарий в сумку, заколола волосы и пошла в клинику. Актёрская жизнь начиналась не после окончания городской. Обе требовали меня одновременно.

Красное платье было слишком широким в талии и слишком тесным в груди, что точно описывало мои отношения с прошлогодними решениями.

Я сшила его после возвращения из столицы, где режиссёр массовки сказал, что у меня «слишком много присутствия» для заднего плана. Тогда я решила: если меня всё равно замечают, пусть делают это как следует. Вырез рассчитала по миллиметрам, юбку посадила так, чтобы шаг получался мягким, а поворот — заметным. Платье не делало меня красивой. Оно показывало, что я знаю о красоте и не собираюсь извиняться.

Теперь ткань хранила прежнюю стратегию. Отказываться от неё не требовалось; достаточно перестать считать единственной.

Элиза распорола боковой шов. Нив перебирала серьги.

— Длинные, — сказала она. — Свет останется на ткани, а не у лица.

— Это ты видела?

— Это я знаю. Металл блестит.