— Ты пришла уничтожить остаток?

— Да.

Это была правда на полсекунды.

Он показал помещение для брака: каменный пол, закрытая ёмкость с солью, журнал у двери. Любая испорченная партия проходила номер, подпись и причину. Уничтожение требовало свидетеля.

— Очень недоверчиво устроено.

— Очень дорого устроено. Один человек не должен решать, что ошибка исчезла.

Фраза задела прямо в карман. Я сказала, что оставила флакон дома. Том не поймал меня на лжи. Только записал, что образец ещё не получен.

Потом повёл показывать проект гостиницы. Я шла рядом, ощущая стекло у бедра и понимая: следующая ошибка уже не произойдёт случайно. Я не могла уничтожить состав незаметно, поэтому собиралась найти ему полезное оправдание.

Винодельня пахла деревом, дрожжами и планами на несколько лет вперёд.

Поместье Роу стояло на склоне севернее города. От дороги к нему вела аллея из старых лип; половина ветвей была сухой, зато под ними уже проложили канавы для воды. Главный дом смотрел на виноградник длинным фасадом с серыми ставнями. Западное крыло окружали леса. В окнах пока не было занавесок, и солнце проходило сквозь комнаты, показывая пыль, голые доски и людей за работой.

Том встретил меня у хозяйственной пристройки. На нём была рабочая рубашка с закатанными рукавами. Он держал список поставок и одновременно объяснял плотнику, почему лестницу нельзя переносить до проверки балки. Мужчина спорил о сроках; Том открыл чертёж, показал расчёт нагрузки и предложил другую последовательность работ. Не повысил голос, не сыграл хозяина. Через две минуты плотник сам назвал новый срок.

Мне нравилось наблюдать ум, который не нуждался в зрителе.

— Ты опоздала на семь минут, — сказал Том, освободившись.

— Женщина в хорошем пальто не опаздывает. Она даёт месту подготовиться.

— Место за это время заказало ещё сорок досок.

Я сняла перчатки медленно, позволяя ему заметить движение. Том заметил — взгляд на мгновение задержался на пальцах — и продолжил говорить о производстве. Флирт не исчез. Просто не управлял сценой. Это пробуждало азарт.

Том показывал мне пресс, холодный склад и зал будущей гостиницы. Он говорил о сезонных рабочих, счетах и сортах винограда с тем выражением, которое у меня появлялось только на сцене: всё вокруг наконец имело правильное назначение.

В производственном зале каменные стены сохраняли прохладу даже при работающем прессе. Медные трубы шли вдоль потолка, новые краны блестели среди старых бочек. Том знал, какая доска скрипит, где скапливается вода и сколько минут можно держать открытой дверь холодного склада. В дегустационной комнате, наоборот, было тепло: кирпичная печь, длинный стол, окна на юг. Шторы ещё не повесили, но крючки уже вкрутили.

— Здесь опасно ставить людей спиной к двери, — сказала я, выбирая место за столом.

— Из-за пожара?

— Из-за разговоров. Человек дольше остаётся там, откуда видит выход. А тот, кто сидит во главе, чувствует, что ему продают не только вино, но и уважение.

Том переставил два стула и сверился с видом из окна.

— Я думал, ты просто выбираешь самое заметное место.

— Я выбираю место, откуда видно остальных. Быть заметной — следствие.

Он попросил пройти будущий маршрут гостя. Я начала у входа, задержалась возле бочки с красивым клеймом, указала на тёмный угол, в котором человек обязательно заденет чужой стул, и предложила перенести лампу. Это была моя территория: внимание, статус, движение комнаты. Том записывал без снисходительности.

В западном крыле он показал восемь будущих номеров. В одном уже стояла кровать под чехлом; в другом штукатур складывал инструменты на подоконник. Из окна последней комнаты открывался вид на Вейлмор, красные крыши и тонкую полоску моря.

— Ради этого вида можно простить отсутствие горячей воды, — сказала я.

— Горячая вода будет.

— Тогда придётся придумать другой недостаток, иначе гости испугаются.

Том прислонился плечом к косяку. Между нами оставалось два шага. Под составом или без него, он смотрел на мой рот слишком открыто. Я могла сократить расстояние, проверить реакцию, получить доказательство. Вместо этого повернулась к окну.

— Сцену поставь ближе к внутренней стене. Голос не уйдёт на лестницу.

— Проверишь, когда закончим?

Том провёл пальцем по чертежу от сцены до будущей кухни.

— За ужин и право критиковать занавес.

— Справедливая цена.

Он не назвал это свиданием. Я отметила разочарование как возможный симптом собственного тщеславия.

— Я думала, ты вернёшься с красивой идеей и уедешь, когда придёт первый счёт за крышу.

— Крыша прислала счёт до моего приезда.

Он развернул чертёж гостиницы на бочке. В западном крыле были восемь комнат, общая столовая и маленькая сцена.

— Сцена зачем?

— Музыка. Чтения. Люди любят место, где можно увидеть друг друга не за работой.

Я едва не спросила, планировал ли он её для меня. К счастью, в этот момент за дверью послышались голоса рабочих.

Флакон лежал в кармане. Я собиралась вылить его в канаву за поместьем и промыть бутылочку солью. Если рабочие увидят магический состав после вчерашнего поведения Тома, вопросы появятся раньше ответов.

Я открыла ближайшую крышку и выплеснула жидкость внутрь.

Это была пробная бочка молодого вина.

Я поняла по шипению и коричневой пене. Корица исчезла в густом запахе брожения.

— Что ты делаешь? — спросил Том.

— Проверяю… аромат.

Он посмотрел на пустой флакон. Я улыбнулась той улыбкой, которой однажды убедила режиссёра массовки, что падение с лестницы было задумано.

— Не трогай эту бочку, — сказала я. — Пока я не проверю.

— Почему?

Вошли трое рабочих. Один нёс дегустационный кран.

— Потом.

Я могла остановить их. Назвать ошибку. Выдержать взгляд Тома.

Вместо этого отошла.

Рабочий налил полстакана, попробовал и сказал, что вино отдаёт корицей. Через десять минут он объявил, что увольняется и уходит в море, хотя ближайшее побережье находилось в двух днях пути.

Том закрыл кран.

— Теперь, — сказал он, — наступило «потом».

Я попросила рабочего сесть и дала холодной воды. Он смеялся над собственной идеей о море, но через минуту снова объяснял, что всю жизнь ненавидел сушу. На вопрос, умеет ли плавать, ответил отрицательно и задумался.

Том вызвал Адриана и распорядился никому не пробовать бочку. Потом отвёл меня в кабинет.

— Что было во флаконе?

— Остаток состава из бокала.

Том положил ладонь на край бочки. Дерево под пальцами было влажным от промывки.

— Ты сказала, что собираешься уничтожить.

— Собиралась.

— Почему вино?

Правдивый ответ был мелким и позорным: я услышала шаги и испугалась выглядеть виноватой. Не спасала жизнь. Не защищала сестёр. Сохраняла лицо перед тремя рабочими, имён которых почти не знала.

— Запаниковала.

Том посмотрел через стекло кабинета на людей у пресса.

— Что оно делает?

— Не знаю точно.

За стеной включился насос. Гул заставил нас обоих говорить громче, но не сделал ответ увереннее.

— Тогда до выяснения производство остановлено.

— Из-за одной бочки?

— Из-за того, что одна бочка уже изменила решение человека.

В этот момент я поняла: Том умеет строить не потому, что уверен в успехе. Он умеет остановить работу, в которую вложил деньги, если условия перестали быть понятными.

Рабочему стало легче через час. Желание моря осталось, срочность ушла. Он не уволился, но попросил выходной, чтобы съездить к реке и проверить, нравится ли ему хотя бы лодка.

Его звали Джордж Пелл. Я знала это и раньше, но только сейчас повторила имя, пока записывала дозу. Рядом сидела его жена, маленькая решительная женщина в коричневом пальто. Она не смеялась над морем. Спросила, почему он никогда не говорил, что ненавидит работу в погребе.