В комнате стало теснее, хотя никто не приблизился.

— Он предназначался не Тому, — добавила я.

— Это не улучшает ответ, — сказала Элиза.

Адриан закончил осмотр. Опасной интоксикации не было. Том ориентировался нормально, спорил логично и отказался, когда я предложила ему лечь в клинике до вечера.

— У меня разгрузка бочек, — сказал он. — И я не чувствую себя больным.

— Ускоренная речь и жар сохраняются, — заметил Адриан. — Не садитесь за руль до полудня.

Том посмотрел на свои руки, словно искал в них аргумент, и не нашёл.

— Тогда Мара отвезёт меня.

— Нет, — сказала я.

— Видите? — Том посмотрел на Адриана. — Чары не дают мне полного контроля над ситуацией.

К полудню запах корицы исчез. Том сам это заметил: перестал тереть ладонью шею, речь стала обычной. Он пригласил меня посмотреть винодельню на следующий день.

— Это всё ещё состав, — сказала я.

— Возможно.

Он знал что-то ещё. Я приняла паузу за неловкость.

После его ухода Элиза закрыла дверь.

— Полная правда.

— Я хотела, чтобы Восс обратил внимание. Том взял не тот бокал.

— Остаток?

Флакон лежал в моей сумочке.

— Уничтожу.

Это была правда о будущем, которую я собиралась превратить в ложь уже на следующий день.

После клиники Том не сел за руль. Позвал рабочего, передал ему ключи и пошёл пешком к поместью. Он следовал медицинской рекомендации даже тогда, когда мог сослаться на здравый смысл. Это не походило на потерю воли.

Я осталась с Элизой в лечебной комнате.

— Почему Восс? — спросила она.

— Потому что он принимает решения.

Элиза перевернула пустой флакон горлышком вниз. Ни одной капли уже нельзя было вернуть.

— О роли. Не о твоей ценности.

— Я знаю.

— Знаешь сейчас или знала вчера?

Я съела булочку Тома, чтобы не отвечать. Ванильная начинка оказалась слишком сладкой, но выбросить её казалось неприличным перед отсутствующим человеком.

Элиза не дала мне спрятаться в еде. Она выдвинула стул и села напротив. Лечебная комната после истории со свечами изменилась: на стене появились часы, у кушетки — ширма, на столе — карточки с крупно напечатанными вопросами о согласии. Всё, что наша семья считала понятным без слов, теперь получило бумагу и место.

— Ты приготовила состав после прямого запрета, — сказала она. — Подменить адресата случайностью не получится.

— Я не пытаюсь.

— Ты начала с того, что он предназначался не Тому.

Я провела пальцем по складке пакета. Мара в красном платье умела выйти из любой комнаты, оставив впечатление, что разговор завершён по её воле. В рабочей юбке, под взглядом сестры, это искусство не действовало.

— Я хотела получить шанс показать работу.

— Ты уже показала её на пробе.

Я отвернулась к шкафу с травами, будто нужная банка могла избавить от ответа.

— И получила отказ.

— На конкретную роль.

— Так всегда говорят люди, которых выбирают в следующий раз.

Голос сорвался на последнем слове. Элиза перестала быть редактором происшествия. Просто положила ладонь на стол между нами, не касаясь меня.

— Ты имеешь право злиться на отказы. И бояться, что следующей возможности не будет. Но страх не становится согласием другого человека.

Я кивнула. Впервые без реплики.

В лавке уже ждали трое клиентов. Один мужчина принёс жене смесь для сна и, увидев меня, заговорил громче, чем требовалось. Я улыбнулась, помогла выбрать дозировку, не задержала взгляд. Привычный флирт казался подозрительным после того, что я сделала, хотя между ним и составом проходила ясная граница: мужчина мог уйти, не изменив ни одного решения.

Элиза наблюдала из внутренней двери. Не контролировала. Проверяла, справляюсь ли я с работой. Разница была маленькой и важной.

Адриан вернулся за журналом и выслушал короткое описание состава.

— У него могло снизиться торможение, — сказал он. — Это не делает каждое слово ложным и не делает безопасным. Наблюдайте физические признаки. Не проверяйте чувства провокацией.

— Я не собиралась.

Элиза и Адриан одновременно посмотрели на меня.

— Теперь точно не собираюсь.

Вечером Том позвонил в лавку. Голос звучал обычно.

— Завтра в десять. Если не хочешь приезжать — скажи.

— Приеду. Мне нужно проверить остаток.

— И мне показать тебе проект.

После звонка я достала флакон. Уничтожить его можно было в раковине: соль, горячая вода, запись об утилизации. Я даже поставила рядом соль.

На стекле осталась белая линия от высохшей капли. Я повернула флакон к свету и заметила, что осадок поднялся выше, чем ночью: смесь продолжала меняться. Разумный человек отдал бы её Элизе для безопасного уничтожения. Хитрый человек придумал способ не объяснять, почему ослушался дважды.

В лавке в тот день было тесно. Госпожа Картер выбирала свечи к годовщине, двое подростков хихикали у полки с маслами, мистер Уэллс пришёл после врача и сердито купил назначенный сироп. Я обслуживала их, чувствуя флакон в кармане как отдельный пульс.

Один из подростков спросил, есть ли у нас средство, чтобы понравиться девушке. Его друг прыснул в рукав.

— Есть мыло, чистая рубашка и способность услышать «нет», — сказала я.

— А магическое?

— Мыло удивительно магическое в вашем возрасте.

Они ушли с маленьким куском лавандового. Элиза, стоявшая у весов, бросила на меня взгляд. Я только что сформулировала правило, которое нарушила ради Восса, и сделала это смешным, чтобы не слышать противоречия.

После закрытия мистер Уэллс вернулся: врач обнаружил воспаление и назначил лечение. Он неловко поблагодарил Элизу, хотя к врачу отправила его я. Обычно я исправила бы распределение славы одним поворотом головы. Теперь молчала. Правильный результат не становился меньше, если благодарность досталась не мне.

Я всегда гордилась тем, что нахожу третью дверь, когда две закрыты. В тот вечер ум работал против меня безупречно.

Потом представила, что придётся объяснить Элизе, почему отметка об уничтожении появилась на день позже. Спрятала флакон в карман и решила сделать всё в канаве у поместья, где никто не увидит.

До поместья я дошла пешком, хотя Том предлагал прислать машину. Утро было холоднее предыдущего; вдоль дороги лежали мокрые листья, изгороди пахли землёй. Я выбрала тёмное зелёное пальто и маленькую шляпку, которая заставляла мужчин наклоняться ближе, чтобы увидеть лицо. Привычка одеваться с расчётом работала даже там, где я собиралась уничтожить улику.

У ворот меня встретил управляющий Ридли. Он взглянул на мои сапоги и сообщил, что в грязи испортится каблук.

— Значит, придётся идти медленно и держаться за чью-нибудь надёжную руку.

Он покраснел, расправил плечи и проводил меня до конторы. Я получила сведения о местной канаве, расписании рабочих и том, где стоит Том, не задав прямого вопроса. Это было легко. Почти невинно. Ридли ушёл довольный, а я поймала себя на том, что использовала его симпатию как ключ.

Разница между флиртом и манипуляцией не находилась в улыбке. Она находилась в том, что человек думал, будто получил шанс на близость, когда я хотела только информацию.

— Мистер Ридли, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо, что проводили. Я никого здесь не ищу для прогулки. Мне нужна была дорога к Тому.

Румянец стал гуще. Он кивнул уже без улыбки. Я позволила ему уйти сердитым, не спасла его самолюбие новым намёком.

У канавы вода бежала к винограднику. Выливать туда состав оказалось нельзя: он ушёл бы в почву возле лоз. В старом колодце — тоже, оттуда брали воду для хозяйственных нужд. Я ходила с флаконом в кармане и впервые видела поместье не как красивый фон: дренажные желоба, рабочие колеи, навесы, цистерны. Любое место было частью чьей-то системы.

Том нашёл меня возле сарая с пустыми бутылками. На нём была грубая куртка, волосы намокли на висках. Без городского пиджака он выглядел шире в плечах и моложе, но говорил как хозяин производства.