— Правильно. Дальше не трогала?

— Позвала вас.

Адриан посмотрел на меня и кивнул. Он знал, почему это важно.

Том попытался встать прежде, чем Адриан закончил повязку.

— Если вы сорвёте ткань, перевязывать будет мисс Морвейн, — сказал Адриан.

Том сел обратно так быстро, что я почти рассмеялась.

— Это медицинская угроза? — спросил он.

— Эффективная инструкция.

Между Адрианом и Томом не было привычной мужской игры, где заботу прятали под насмешкой. Врач занимался ожогом, владелец винодельни называл, сколько времени кожа была у горячего металла. Я держала фонарь и не делала вид, будто моё беспокойство даёт право вмешиваться.

После осмотра Том вернулся к оборудованию, хотя мог уехать. Не пытался остаться со мной наедине. Когда мы одновременно взялись за один ящик, он убрал руку первым.

Внутри меня поднялось нелепое раздражение. Я хотела, чтобы он соблюдал границу, но не хотела чувствовать её каждую секунду.

Это была цена моего решения. Не наказание с его стороны.

Мы проверили вентиляцию «Ориона». Тёплый воздух собирался под потолком и уходил в зрительный зал только при открытых верхних окнах. На фестивале окна обычно закрывали, чтобы фонари не гасли от ветра.

Я нарисовала схему площади: котлы, сцена, медпункт, выходы. Состав уже не был тайной между мной и Томом. Он стал городской инженерной задачей, и личная боль не могла занять все строки.

После второй волны совет потребовал отменить Ночь фонарей. Торговцы возражали: для многих праздник давал половину осеннего дохода. Мэр хотел решить немедленно, но Нив напомнила, что он сам пробовал вино на приёме.

Зал заседаний заполнили люди, которые никогда не приходили на совет: пекари, владельцы комнат, музыканты, продавцы свечей. Госпожа Фелпс принесла книгу заказов и положила перед мэром: без Ночи фонарей ей нечем было платить двум помощницам до декабря. Пожарный начальник принёс схему павильона. Восс — список оборудования, которое мог дать городу бесплатно, если праздник не отменят полностью.

— Киноаппарат не лечит от дурости, — сказал советник Кроу.

— Зато усиливает голос человека, который предупреждает о ней, — ответил Восс.

Он говорил сухо. Мой юмор обычно приглашал собеседника приблизиться; его — отодвигал на расстояние, где оставались факты. Голоса не смешивались, и мне не пришлось отдавать ему остроумие, чтобы признать ответ удачным.

Торговцы спорили о деньгах, родители — о безопасности детей. Том не защищал праздник ради винодельни: он первым предложил запретить всю свою продукцию, если мы не сумеем проверить партию. Это стоило ему главного контракта месяца. Когда бухгалтер винодельни прошептал сумму, Том побледнел, но не изменил условие.

Я могла бы сказать залу, что найду решение. Такая уверенность раньше легко сходила мне с губ — в ней было приятно жить несколько минут, пока последствия не приходили за оплатой. Вместо этого попросила два дня на проверку гипотезы и заранее назвала критерий провала.

Мы перенесли заседание в холодный зал ратуши и запретили тёплые напитки неизвестного происхождения. Это выглядело нелепо и было разумно.

Том представил схему проверки котлов, Восс предложил кинооборудование для объявлений, Адриан — медицинские пункты. Я ещё не имела безопасной формулы.

Пожарный начальник разложил план павильона прямо на полу. Мы опустились вокруг: мэр в дорогом пальто, Том с перевязанной рукой, Восс на колене, Элиза с медицинским карандашом. Никакого красивого совета ведьм — люди разных профессий спорили о дверях.

Главный выход был широким, но вёл к фонтану, где обычно ставили три лотка. Боковая дверь открывалась внутрь и могла заблокироваться толпой. Верхние окна управлялись рычагом на галерее. Нив поднялась проверить и обнаружила, что один механизм заржавел.

— Его не открывали год, — сказал распорядитель.

— Значит, он не часть плана, пока не починят, — ответила она.

Том предложил убрать один котёл. Торговцы возразили. Восс показал, куда поставить громкоговорители, чтобы команда доходила до боковых улиц. Адриан потребовал отдельный путь для носилок. Я смотрела, как внешняя кульминация строится из скучных деталей задолго до сцены.

Мы вышли из ратуши на рассвете. Том пошёл к винодельне, Восс — в «Орион», Адриан — в клинику. Никто не остался обсуждать чувства. Город нуждался в нас как в работниках, и это временно спасало от личной ясности.

— Значит, праздник держится на надежде, что вы что-нибудь придумаете, — сказал один из советников.

— Нет. Если решения не будет до двадцать седьмого, горячее вино исключается, павильон открывают, а рискованную часть программы отменяют.

Я впервые установила условие, при котором моя идея признаётся неудачной. Раньше любая неудача требовала ещё одной щепоти.

Совет утвердил срок. Мне понадобился ответ быстро, но скорость уже не могла оправдать опыт без согласия.

После заседания торговцы окружили меня в коридоре. Каждый хотел знать, состоится ли праздник, будто решение уже лежало у меня в кармане рядом с помадой. Пекарь говорил о муке, хозяйка пансиона — о сорока гостях, музыкант — о гонораре оркестра. Их деньги были реальными. Так же реальна была опасность.

Я не стала успокаивать их обещанием.

— До двадцать седьмого будет решение о формате. Планируйте горячее вино как отменённое. Если вернём — это станет дополнением, а не условием вашей выручки.

Они возмутились. Госпожа Фелпс первой поняла логику и спросила, можно ли заменить напиток яблочным отваром. За десять минут коридор превратился в торговое совещание. Вейлмор не ждал спасения пассивно; люди перестраивали лотки, считали убытки, ругались и находили обходные варианты.

Том стоял в стороне с повязкой на руке. Его винодельня теряла главный заказ. Он ни разу не предложил оставить часть продукции ради денег. Когда бухгалтер назвала сумму убытка, Том только попросил внести её в новую смету гостиницы.

— Терраса? — спросила госпожа Хейл.

— Весной.

Одно слово закрыло кусок его мечты. Я услышала цену, которую он не выставил мне счётом.

Тогда я решила создать антижелание и провести безопасный тест с Джорджем.

Элиза не согласилась сразу.

Мы стояли в коридоре ратуши у окна, от которого тянуло холодом. Она скрестила руки. Передо мной была старшая сестра, женщина, которая уже однажды нарушила чужую границу из уверенности, что спасает. Материнского права судить меня у неё не было.

— Объясни механизм, — сказала она.

— Если корица и тепло ускоряют переход от желания к действию, горечь, соль и холод могут вернуть торможение.

— Это описание надежды. Механизм?

Я раздражённо поправила воротник.

— Не знаю.

— Тогда сначала неживая проба. Потом наблюдение. Потом человек с письменным согласием, врачом и правом остановить опыт после первой капли.

Элиза положила передо мной чистый лист для протокола.

— До фестиваля десять дней.

— У тела нет календаря праздника.

Я хотела напомнить ей о свечах памяти. Удар был бы точным и потому подлым. Я проглотила его.

— Хорошо. По твоим правилам.

— По нашим, — сказала Элиза. — Ты их сейчас выбираешь тоже.

Мы ушли домой составлять протокол. Хитрость могла найти путь вокруг любой преграды. Ум требовал понять, зачем преграда поставлена.

Если состав развязывает желание, казалось разумным его связать.

Я смешала горечь полыни, соль и холодную воду.

До человека мы проверяли смесь на воде, ткани и одной капле заражённого вина в закрытом стеклянном сосуде. Цвет не изменился. Запах стал слабее, но это могла сделать полынь. Книга молчала. Я трижды переписала пропорции, каждый раз ловя себя на желании увеличить дозу ради заметного эффекта.

Добровольцем стал Джордж Пелл, который пробовал заражённое вино дважды и считал, что имеет право помочь. Он пришёл с женой Агатой. Она заранее потребовала место у двери и право закончить опыт, даже если муж захочет продолжать. Джордж спорить не стал. Он был крупным мужчиной с руками, привыкшими к канатам, и в маленькой комнате семейной лаборатории занимал слишком много воздуха.