Мы переделывали платье весь вечер. Никто не говорил, что я обязательно получу роль. Элиза застегнула последние крючки и спросила, удобно ли дышать. Нив выбрала матовые серьги. Перед выходом обе замолчали, и в их молчании не было ни ожидания победы, ни подготовки к утешению.

Работа шла на кухне. Я стояла на табурете, Элиза закалывала боковой шов, Нив сидела на полу с коробкой ниток. Уголь пытался поймать красный пояс и дважды получил вежливый отказ, который уважал меньше, чем большинство мужчин.

— Уже, — сказала я, когда Элиза убрала лишнюю ткань со спины. — И на полсантиметра ниже талию.

— Ты сможешь сидеть?

— На пробах сидят только те, кого уже выбрали.

Элиза не спорила с логикой индустрии. Заставила меня сесть на стул. Шов натянулся.

— Полсантиметра остаётся, — решила она.

Я хотела настоять ради силуэта, но вспомнила горячую миску и двенадцать крючков костюма. Рабочее платье должно пережить движение. Даже красное.

Нив выбрала серьги без блеска после изучения света «Ориона»; видение здесь ни при чём. Она приложила к моему уху сначала длинную серьгу, потом матовую круглую.

— Первая спорит с глазами.

— Глаза победят.

— На это уйдёт время сцены.

Я оставила круглые. Сёстры помогали направить внимание туда, где оно служило работе, и не требовали от меня становиться меньше.

На пробе Восс дал сцену женщины, которая просит брата продать дом. Я сначала думала о том, как выглядеть уверенно. Потом вспомнила задачу горничной и решила: героиня должна получить подпись, не показать правоту.

Партнёром был актёр из труппы Восса — худой мужчина лет тридцати с внимательными руками. Перед началом он представился, спросил, можно ли коснуться моего локтя по сцене, и показал место. Его профессиональная вежливость не содержала флирта. Это неожиданно успокоило: мне не нужно было одновременно играть и управлять впечатлением мужчины обо мне.

В первом варианте я давила. Партнёр отступил, и сцена стала спором, который моя героиня уже проиграла. Восс остановил.

— Вы знаете, что красивы, и персонаж тоже знает, — сказал он. — Но брат видел это лицо с детства. На него не действует вход. Найдите рычаг, который принадлежит их общей истории.

Замечание попало в центр роли и моей жизни. Я вспомнила Тома, который помнил школьное дерево и яблоко. Перед вторым дублем попросила партнёра оставить на столе старый ключ. Теперь героиня не соблазняла и не командовала. Она вернула брату ключ от комнаты отца и попросила продать дом, потому что больше не могла там жить.

Партнёр замолчал в другом месте. Я услышала изменение и не перебила.

Во втором дубле Восс не остановил до конца.

После команды «снято» никто не зааплодировал. Оператор проверил плёнку, партнёр попросил воды, рабочий передвинул ключ на прежнее место. Я стояла в центре сцены, ещё чувствуя в ладони воображаемый холод металла, и ждала знака, что произошло нечто важное.

— Освободите площадку, — сказала ассистентка.

Вот и знак.

Я отошла за линию кабелей. Следующей пробовалась девушка из столицы — высокая, темноволосая, с лицом, которое камера собирала в чёткие плоскости. Она не была похожа на меня, поэтому сравнивать было особенно удобно и бессмысленно. В первом дубле забыла реплику. Во втором сделала сцену тише моей. Восс попросил третий.

Я почувствовала знакомое желание: пройти мимо, отвлечь партнёра, стать самым интересным предметом у края её зрения. Не сорвать пробу — я не считала себя мелочной. Просто напомнить комнате, что существую.

Вместо этого ушла в костюмерную и помогла Рут с крючками. Пальцы дрожали после сцены, дважды уронила иглу.

— Конкурентка хорошая? — спросила Рут.

— Ужасно.

За стеной Вера начала сцену заново, на этот раз тише.

— То есть хорошая.

— Не злоупотребляйте моим редким признанием.

Рут дала мне серую ленту для следующей застёжки. Мы работали молча. За стеной повторяли мою сцену другим голосом. Я слышала паузы, изменения, замечания Восса. Мир не обязан был закрыть двери после моего удачного дубля.

Когда темноволосая вошла переодеваться, на лбу у неё выступил пот, руки тоже дрожали. Она представилась Верой Санн и спросила, всегда ли Восс так мало говорит после хорошей пробы.

— После плохой ещё меньше, — ответила я.

Она рассмеялась с облегчением. Я могла не помогать. Но доброта не отнимала у меня роль, как и её талант не отнимал мой.

Мы вместе вышли в коридор. Дэниел Восс разговаривал с ассистенткой и оператором, сравнивая наши задачи в сцене. Вера лучше держала тишину. Я точнее меняла стратегию после отказа партнёра. Для одной роли требовалось второе.

— Мисс Санн, — сказал Восс, — мы предложим вам другую пробу в ноябре.

Она побледнела, но поблагодарила. Не проиграла жизнь — получила другой следующий шаг.

Меня попросили остаться на минуту. Я не вошла к Воссу победительницей. Села напротив и положила руки на колени, чтобы он не видел, как хочется схватиться за край стола.

— Мы готовим предложение, — сказал он. — Не ответ. Условия обсудим отдельно.

— Что решило?

Восс закрыл папку с фотографиями и убрал её под ладонь.

— Во втором дубле вы перестали играть влияние на брата и начали добиваться подписи. Это можно повторить на съёмке. Красное платье повторить тоже можно, но оно не умеет слушать партнёра.

— Оно будет оскорблено.

Восс не улыбнулся. На этот раз мне не понадобилось добиваться.

У выхода Вера ждала экипаж. Я сообщила ей адрес недорогого пансиона — тот самый, который когда-то скрыла бы от конкурентки до последней свободной комнаты. Она записала и пожелала мне получить роль без оттенка мученичества.

Красота могла сделать нас соперницами в глазах комнаты. Профессия требовала увидеть в другой женщине ещё и работницу.

Камера стрекотала. Я сыграла сцену дважды. Восс попросил третий вариант — без улыбки в начале.

После он обсуждал с ассистенткой даты. Я услышала слова «полгода», «второй план» и «выезд».

Дома Элиза ждала с Книгой и таблицей Адриана.

Я вошла, всё ещё чувствуя сцену в теле. Красное платье больше не было доспехом; под мышкой появилась складка от поднятой руки, на подоле — пыль. Хотелось рассказать о ключе, о паузе партнёра, о том, что Восс попросил третий вариант. Но лицо Элизы сразу изменило порядок вечера.

На столе лежала копия рецепта, рядом — восемь отмеченных часов. Нив держала журнал клиники. Они не готовили утешение и не делали вывод за меня.

— Прямая доза действует до восьми часов, — сказала она. — Даже усиленная. На Томе физические признаки исчезли утром тридцатого сентября.

Я сняла одну серьгу. Вторая осталась, потому что пальцы перестали слушаться.

— Вдруг он не понял, что действие закончилось.

— У нас нет подтверждения.

— Но есть другая возможность.

На этот раз Элиза не ответила за меня.

Я сняла платье и повесила на дверцу шкафа. Красная ткань выглядела спокойной. Она не знала, получу ли я роль, и не пыталась помочь.

— Если он знал, — сказала я, — то всё это время позволял мне разговаривать с вымышленной версией его состояния.

— Да, — ответила Элиза.

Она не приблизилась. Оставила мне стол, стул и возможность самой выбрать следующий вопрос.

— А если не знал, я обвиню невиновного.

— Тогда спроси о факте. Не выноси приговор заранее.

Нив положила серьгу в коробку.

— И приготовься к обоим ответам.

Я почти не спала. Репетировала вопрос так, чтобы он звучал без истерики, и каждый вариант превращался в монолог. Утром выбрала простые слова: «Когда ты понял?»

Перед зеркалом я сняла помаду салфеткой. Не хотела входить к Тому как на сцену, но и превращать бесцветное лицо в доказательство искренности было другой постановкой. Умылась, расчесала медные волосы и надела серую юбку с зелёной блузкой. Обычная Мара всё равно оставалась заметной. Честность не требовала уродовать себя.

На дороге к винодельне меня догнал Артур Дейн. Он ехал на велосипеде, спрыгнул рядом и предложил подвезти на раме. В другой день я бы приняла ради смеха. Сейчас отказалась так коротко, что он перестал улыбаться.