Вместо этого я прочла расписку. В ней не было номера телеги и полной суммы.

— Вы купили долю в предмете, которым продавец не владеет один. Брат сделки не подтверждал. Если хотите спорить, совет рассмотрит расписку и вашу попытку забрать общую собственность. Если вернёте деньги, Том оплатит дорогу и потерянное утро.

Покупатель посмотрел на Тома. Тот подтвердил только сумму расходов, не мою угрозу. Я не лгала — совет действительно мог рассмотреть спор, — но выбрала порядок фактов так, чтобы разумный выход выглядел единственным.

Через десять минут деньги и ключи вернулись владельцам.

— Ты могла просто улыбнуться ему, — сказал Льюис, когда остальные ушли.

— Могла. Тогда ты был бы должен мне не деньги, а ощущение долга. Оно обходится дороже.

Он не понял до конца, зато его брат понял и поблагодарил.

Том стоял у двери конторы. В его взгляде было то редкое выражение, ради которого мне не требовалось менять позу: уважение.

— Хитро, — сказал он.

— Умно.

— И то и другое.

Я позволила себе улыбнуться. Кошка не обязана показывать когти, чтобы помнить, что они есть.

На складе мы нашли ещё одну пустую пробную кружку. Кто-то пил ночью, хотя бочка была опечатана утром. Том собрал рабочих, не называя виновного заранее. Один парень сознался: хотел проверить, правда ли вино исполняет желания. Он мечтал попросить прибавку и решил, что магия придаст храбрости.

— Прибавку обсуждают без опытов над собой, — сказал Том. — Завтра принесёшь расчёт смен. Сегодня поедешь к Адриану.

Парень ждал увольнения. Том не дал ему облегчения быстрым прощением: отстранил от работы с продукцией до конца проверки и назначил повторный разговор. Последствие было конкретным, не пожизненным.

Мы с Элизой запечатали образцы. Нив нанесла на карту дома всех, кто присутствовал на пробах. Я впервые увидела возможную сеть: винодельня, «Чайка», ресторан, семьи рабочих. Несколько линий уже уходили в город.

Я посмотрела на Элизу.

— Это звучало очень здраво. Ненавижу состав ещё сильнее.

— Возможно, состав уже не действует.

— Значит, ненавижу Тома.

Нив поставила передо мной чистый лист.

— Это не взаимоисключающие гипотезы.

Мы дописали хронологию. Прямая доза — двадцать девятое сентября, около восьми вечера. Исчезновение физических признаков — утром тридцатого. Бочка получила остаток первого октября. Первые рабочие попробовали вино через пятнадцать минут.

— Ферментация могла изменить носитель, — сказала Элиза. — Тепло, дрожжи, алкоголь.

— И моя вторая щепоть.

Она не сказала «не вини себя». Вина была уместна. Самонаказание — нет.

Нив принесла карту города. Отметила винодельню, дома рабочих, «Чайку» и площадь.

— Если источник один, случаи пойдут по маршруту бутылок.

— А если состав передаётся от человека к человеку?

Элиза переставила красную булавку с лавки на винодельню и измерила расстояние до следующего адреса.

— Тогда после твоего присутствия пострадала бы половина Вейлмора.

— Спасибо за оценку моего социального влияния.

— Это контрольная группа.

Телефон зазвонил снова. Женщина, попробовавшая вино на дегустации, призналась мужу, что хочет открыть собственную мастерскую. Муж поддержал идею. Потом она попыталась ночью снять деньги со счёта и арендовать первое помещение.

Смешным оставалось желание. Опасной была скорость.

Мы начали различать три стадии. Сначала человек становился разговорчивее и легче признавал то, что уже носил внутри. Потом желание сужало внимание: исчезали деньги, время, чужие границы. В третьей стадии тело шло за первой возможностью — бежать, звонить, подписывать, целовать. Не у всех доходило до третьей. Тепло, количество вина и замкнутое помещение меняли скорость.

Нив нарисовала на доске три круга и соединяла случаи линиями. Элиза рядом вела медицинскую таблицу: пульс, дыхание, температура, лекарства. Я записывала действие, которое человек пытался совершить. Сами слова желания шли отдельной строкой. Так магия переставала быть настроением и становилась наблюдаемой системой.

Том позвонил из винодельни. В его голосе больше не было лихорадочного веселья. Он сообщил номера партий, температуру дегустационного зала и имена работников, которые пробовали вино.

— А ты чего хочешь сейчас? — спросила я прежде, чем успела остановиться.

Он помолчал.

— Чтобы все вернули бутылки. Чтобы ты не несла это одна. И поесть — я пропустил обед.

Три желания разного размера. Ни одно не стало приказом. Я попросила его поесть и сразу услышала в собственном голосе заботу, которую можно было принять за близость.

— Это производственная рекомендация, — добавила я.

— Тогда внесу в журнал.

Он не стал делать из этого флирт. Оттого мне захотелось улыбнуться сильнее.

Я переписала рецепт крупно и оставила пустое место там, где строка была повреждена. Впервые не заполнила пробел удобной догадкой.

После закрытия мы провели первый опыт без людей. В три одинаковых стеклянных сосуда налили воду с каплей вина. Один оставили у открытого окна, второй поставили возле печи, третий закрыли под колпаком. Нив следила за температурой, Элиза — за временем, я отмечала запах на полосках ткани.

Через двадцать минут холодный образец почти не пах. Тёплый отдавал корицей на расстоянии ладони. Под колпаком аромат пропитал ткань так, что я почувствовала его, едва Элиза приподняла край.

— Не вдыхай, — сказала она.

Я уже отступила. Раньше могла бы обидеться на приказ. Сейчас отметила: тело усвоило опасность быстрее гордости.

Уголь вошёл в лабораторию, остановился у порога и выгнул спину. Элиза немедленно закрыла колпак и вынесла кота. Его реакция не стала магическим показателем — животные избегали резких запахов и без колдовства. Но она напомнила, что пар касается любого тела в помещении, даже того, которое не выбирало участвовать.

Мы перенесли опыт в закрытый шкаф с вытяжкой. Нив написала на двери: «Не открывать в тепле». Я добавила вторую строку: «Любопытство не считается согласием». Элиза оставила обе.

К утру появилась рабочая гипотеза: вино было носителем, тепло — ускорителем, закрытый воздух — способом передачи. Желание человека определяло содержание, но не силу импульса. Это объясняло случаи и оставляло главное неизвестным — как вернуть паузу, не решая за человека, чего ему хотеть.

К полудню лавка перестала быть магазином. На прилавке лежали накладные, возле печи сидел Джордж Пелл и объяснял жене, почему лодка — разумное вложение, а в дверях ждала молодая женщина, которая решила уехать в столицу до вечернего поезда. Запах трав смешался с мокрой одеждой и корицей, которую мне теперь чудилось повсюду.

Элиза распределила комнаты. Людей с головокружением и учащённым сердцебиением отправляли в клинику. Тех, кто только хотел немедленно менять жизнь, сажали в задней комнате на полчаса. Нив записывала время и источник вина. Я разговаривала.

Молодую женщину звали Лора. Она служила у нотариуса и хотела петь на сцене. В чемодане лежали два платья, расчёска и все её сбережения.

— Вы скажете, что я не талантлива? — спросила она.

— Я вас не слышала.

— Тогда почему нельзя ехать?

Я посмотрела на часы. До поезда оставалось сорок минут. Месяц назад я бы восхитилась смелостью. Три года назад сама могла стоять с таким чемоданом.

— Можно. Но сейчас вы не способны отличить решение от срочности. Оставьте билет на завтра. Сегодня спойте человеку, который понимает в музыке, узнайте адрес, цену комнаты и имя театра.

— Завтра я испугаюсь.

— Возможно. Страх тоже информация. Он не обязательно начальник.

Лора заплакала — зло, не красиво. Я не обняла без вопроса. Подала платок и позвала учителя музыки, когда она согласилась. Через час выяснилось, что голос у неё хороший, а столичный адрес, записанный на афише, устарел на два года.

Она не отказалась от мечты. Перенесла поездку на месяц.

У соседнего стола Джордж всё ещё торговался с женой за лодку. Нив подвинула ему бумагу.