Мэр Белл потёр переносицу.

— Вы понимаете, что после этого часть города не войдёт ни в лавку Морвейнов, ни в винодельню?

— Да, — сказала я.

Несколько клиентов ушли ещё до конца заседания.

Госпожа Норт, покупавшая у нас свечи десять лет, встала первой. Не хлопнула дверью. Просто сложила чек в сумку и сказала Элизе, что больше не доверяет вещам, которые горят у неё дома. За ней вышел владелец пансиона. Тесса Брамбл осталась.

Я считала уходящих и ловила в себе старую реакцию: найти точные слова, вернуть хотя бы половину. У меня получилось бы с некоторыми. Я знала, кому напомнить о помощи Элизы, кому предложить возврат, кому дать почувствовать себя особенно рассудительным. Это и было моей хитростью — видеть рычаги раньше других.

Я не потянула ни за один.

— Тем, кто хочет вернуть товар, вернут деньги полностью, — сказала я. — Без объяснения причины.

Элиза взглянула на меня. В её лице не было одобрения, которое можно принять вместо последствий. Только согласие с решением.

Совет разрешил использовать сцену фестиваля для предупреждения и организовать пункты добровольной помощи под контролем клиники. Все котлы следовало проверить дважды, заражённую партию — изъять по номерам.

После Том спросил:

— Можно поговорить с тобой не о складе?

— Завтра. В шесть. На набережной.

Время и место выбрала я. Он согласился.

После заседания у лавки стояли три бывшие клиентки. Одна потребовала вернуть деньги за зимние смеси, хотя к вину они не относились. Элиза вернула: доверие нельзя взыскивать договором. Вторая спросила, безопасен ли чай. Третья молча забрала заказ и ушла.

К вечеру касса опустела на сумму, которой хватило бы оплачивать уголь месяц. На полках появились пустые места: возвращённые деньги забирали не только прибыль, но и уже купленные ингредиенты. Элиза сидела в подсобке над книгой счетов. Я видела, как она выводит цифры всё мельче, словно от размера почерка зависела сумма.

— Возьми мой первый гонорар, — сказала я.

— Нет.

Элиза развернула книгу счетов ко мне. Рядом с итогом уже стояла моя доля, а не пустое место для жертвы.

— Это моя ошибка.

— И общий ущерб уже распределён решением совета. Лавка отвечает своей долей. Ты — своей. Если отдашь всё, через шесть недель попросишь у нас деньги на обратный билет.

Элиза подвинула расчёт так, чтобы я увидела остаток на дорогу.

— Не попрошу.

— Тогда будешь голодать из гордости, и мне придётся послать еду. Это тот же заём, только с почтовой маркой.

Я села напротив. Элиза подвинула мне лист: конкретная сумма компенсации, график выплат из гонорара, остаток на дорогу и жизнь. Так выглядела ответственность без самонаказания. Она была удивительно похожа на бухгалтерию.

— Ненавижу твои разумные таблицы.

— Знаю.

Элиза промокнула чернила и закрыла флакон, чтобы я не вылила раздражение вместе с деньгами.

— И всё?

— Ты ждёшь утешения или споришь?

Голос Элизы был усталым, не идеально терапевтическим. Я выбрала честность.

— Жду, что ты скажешь: я не разрушила семью.

Она закрыла книгу.

— Ты создала нам проблемы. Семья от этого не разрушилась. Но я злюсь, Мара. Мне страшно за лавку, и я не хочу делать вид, что признание всё исправило.

Боль пришла острее, чем от городских взглядов. Я кивнула.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. Просто правда.

Мы просидели молча несколько минут. Потом я взяла вторую ручку и помогла свести возвраты. Примирение не случилось одной репликой. Зато работа не дала нам разойтись по комнатам с красивой обидой.

На следующий день госпожа Норт вернулась. Не за свечами — с вопросом. Она поставила на прилавок одну из наших зимних смесей и попросила объяснить каждый ингредиент.

Элиза начала перечислять. Я стояла рядом и не вмешивалась, пока госпожа Норт не спросила, могу ли гарантировать, что в составе нет ничего, влияющего на волю.

— В этой смеси нет, — ответила я. — Гарантию даём по конкретному товару и журналу приготовления. Не по фамилии.

Она попросила показать журнал. Мы показали. Покупку госпожа Норт не забрала, но и деньги не потребовала. Сказала, что подумает.

После её ухода Элиза выдохнула и села. Я никогда не видела, чтобы один клиент так её утомил.

— Хочешь, я завтра буду отвечать? — спросила я.

— Хочу. Но не вместо меня. Рядом.

Мы договорились о сменах. Сестринство не означало, что одна героиня берёт на себя всю боль, а другие поддерживают. Иногда оно было расписанием, в котором никто не оставался у прилавка один.

Моя смена выпала на утро перед фестивалем. Первой пришла женщина, которой я отказала в привороте. Она положила на прилавок письмо.

— Я спросила его без магии, — сказала она. — Он выбрал невесту.

Я ждала обвинения. Женщина попросила чай для сна.

— Вы говорили, есть средство пережить отказ.

— Разговор, не средство.

— Тогда говорите.

Мы сели в углу. Я не убеждала её, что она найдёт другого, и не говорила, что сосед недостоин. Она злилась на него, на невесту, на себя. Иногда повторяла одно и то же. Я слушала, пока за дверью собиралась очередь, затем честно сказала, что должна вернуться к работе. Предложила прийти вечером после праздника, если будет нужно.

— Вы всё ещё очень красивая, — произнесла она у двери, словно это было обвинение.

— Да.

Женщина прижала письмо к груди и впервые посмотрела мне прямо в лицо, а не на волосы или платье.

— И вам тоже отказывают?

— Да.

Я не стала рассказывать биографию, чтобы заслужить сочувствие. Двух коротких ответов хватило.

Следующим вошёл господин Кроу с женой. Он вернул флакон масла, потому что флиртовал со мной при ней. Госпожа Кроу закатила глаза.

— Он флиртует со всеми, кто не успевает уйти, — сказала она. — Масло оставляем.

Муж открыл рот. Она добавила:

— А дома поговорим о том, почему ты считаешь это безобидным.

Они купили ещё свечу и ушли не примирёнными, а готовыми к разговору. Лавка постепенно возвращалась к обычной работе, где магия не отменяла характер.

Я хотела закрыться наверху. Вместо этого осталась у прилавка и отвечала одинаково подробно каждому. Не рассказывала, что сама призналась совету, как доказательство добродетели. Признание не стирало поступок.

Вечером мы с сёстрами проверяли оборудование медпункта. Элиза подписывала дозы, Нив испытывала вентиляционные ленты у окон. Я репетировала речь без зеркала.

— Если толпа не слушает? — спросила Элиза.

— Разбить что-нибудь громкое.

Она подняла выбранный бокал к лампе и проверила толщину края.

— Безопасное.

— Элиза, ты уничтожаешь искусство.

— Только стеклянную часть.

Я выбрала пустой тонкий бокал и металлический поднос. План включал даже драматический жест. Впервые драматический жест подчинялся безопасности.

Нив проверила бокал в защитных очках. Осколки должны были остаться внутри глубокого подноса. Она обмотала ручку тканью и заставила меня ударить три раза в пустом дворе.

Первый удар вышел слишком слабым. Второй разбил стекло, но поднос выскользнул из руки. На третьем я повернула запястье правильно.

— Убедительно, — сказала Нив.

— А красиво?

Она осмотрела поднос, край бокала и расстояние до моих пальцев.

— Это относится к задаче?

— Всегда.

Она посмотрела на серое платье, на собранные волосы и вдруг поправила прядь у моего виска.

— Красиво. Но если наденешь серое на праздник, тебя не увидят из задних рядов.

Так красное платье вернулось не как маска соблазнительницы, а как часть схемы безопасности. Мне нравилось это почти неприлично сильно.

Перед сном Элиза постучала в мою дверь. Поставила на комод банку крема для рук — мой закончился — и сказала, что завтра снова будет злиться меньше.

— Я тоже.

— Ты сегодня не злилась на меня.

— Я злилась, что ты права. Это семейная разновидность.

Она фыркнула и ушла. Наша ссора не исчезла, но выбрала слова.