— Не разорится. Госпожа Хейл слишком злая для банкротства.

— Передам ей как рекомендацию.

Мы ходили по комнатам, отмечая, куда поставить зеркало, где гостю оставить мокрое пальто, какую дверь слышно из коридора. В двух номерах розетки отопления располагались слишком близко к шторам. После «Ориона» это уже не казалось мелкой строительной ошибкой. Том записал перенос.

В комнате с видом на хозяйственный двор я открыла окно. Снизу пахло виноградной кожицей и влажной землёй. Рабочие заканчивали промывку. Один смеялся, другой ругался на насос. Будущий гость услышал бы не романтическую тишину, а производство.

— Я всё ещё считаю эту комнату хорошей, — сказала я. — Для человека, который хочет знать, откуда берётся вино. Положи на стол беруши и честное расписание шума.

— Беруши разрушают образ поместья.

— Плохой сон разрушает его быстрее.

Том записал и это. Мне нравилось, как он принимал полезную мысль без необходимости сначала победить в споре. Я села на широкий подоконник. Красное платье шуршало о необструганное дерево; сегодня я надела его для проверки микрофона и не успела переодеться.

Том остался у двери. После поцелуя на набережной осторожность между нами не исчезла, только перестала быть холодом.

— Ты собирался показать мне дом ещё в первый день, — сказала я.

— Да.

— Что хотел услышать?

Он прислонился плечом к косяку.

— Что идея не безумная. Что ты видишь здесь людей, а не старые стены. И, возможно, что одна из комнат тебе нравится.

— Последнее звучит как скрытое предложение.

— Тогда это было скрытое предложение. Сейчас — плохой способ попросить надежду.

Он не переписал прошлое в невинность. Я провела ладонью по подоконнику, собрала на пальцах пыль.

— Комната мне нравится. Это не обещание жить здесь.

— Понял.

Том отошёл от двери и оставил мне свободный проход к лестнице.

— И если мы будем вместе, я всё равно буду иногда флиртовать с красивыми мужчинами.

— Этот пункт уже был.

— Договоры полезно перечитывать.

Том подошёл ближе, остановился между мной и дверью, но оставил свободный проход сбоку. Такая мелочь сказала о его внимании больше обещания никогда не ошибаться.

— А ты? — спросила я. — В гостиницу будут приезжать женщины. Некоторые красивее меня.

— Это статистически смелое предположение.

— Том.

Он перестал улыбаться.

— Я буду их замечать. Иногда они будут мне нравиться. Верность для меня не слепота. Это то, что я сделаю с интересом после.

Ответ не льстил. Именно поэтому я поверила.

— Подходит, — сказала я.

— И это всё?

— Не злоупотребляй редкой зрелостью. Она мне не идёт.

Я протянула руку. Том подошёл на последний шаг, положил ладонь поверх моей. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, кожа на месте ожога — гладкой. Я провела большим пальцем по розовой полосе.

— Болит?

— Если нажать.

Я не нажала. Подняла его руку к губам и поцеловала рядом с ожогом. Том выдохнул, свободной ладонью коснулся моей щеки и замер, ожидая. Я повернула голову в прикосновение.

Поцелуй у окна был медленнее набережной. Без города, который нужно спасать, я впервые услышала, как Том дышит, почувствовала вкус кофе, которым он пытался заменить ужин. Его ладонь скользнула с щеки на затылок, другая легла на талию. Платье, созданное управлять взглядами, теперь мешало: крючки впивались в спину, плотная юбка собиралась между коленями.

Я потянула Тома за жилет. Он приблизился, и желание стало слишком большим для комнаты, где пока не было даже матраса. Мы оба засмеялись — тихо, не от неловкости, а от практического абсурда.

— Очень предусмотрительная стройка, — сказала я.

— Я могу принести стул.

— Не порть момент мебелью.

Я поцеловала его ещё раз, потом упёрлась лбом в плечо. Хотела продолжить. Также хотела, чтобы первая близость после магии не случилась в ночь перед кризисом, среди строительной пыли и усталости.

— Остановимся, — сказала я.

Том убрал руки сразу. Не отскочил, не сделал остановку наказанием. Подал платок, чтобы стереть пыль с моей ладони.

— Я всё ещё хочу тебя, — добавила я.

Том провёл пальцем по спинке единственного стула, но не стал придвигать его к нам.

— Полезная информация.

— Не распоряжение.

За окном рабочий уронил доску; звук вернул нас к недостроенной комнате.

— Записать в журнал?

— Только если госпожа Хейл не ведёт копии.

Мы спустились на кухню. Там действительно нашлись два стула и корзина с едой, которую приготовила госпожа Хейл, вероятно предвидя нашу неспособность планировать ужин. Хлеб, сыр, яблоки. Никакого вина.

Том разложил карту помещений. Я ещё чувствовала его ладонь на талии, но мы обсудили замки, огнетушащий песок и список гостей. Чувственность не обязана была исчезать, когда люди говорили о работе. Работа не становилась прелюдией только потому, что мы целовались минуту назад.

За едой Том рассказал о северной гостинице, где проработал два года. Он любил момент перед открытием дверей: чистые комнаты, пустая книга гостей, ощущение множества возможных историй. Ненавидел, когда хозяин обещал приезжим «дом вдали от дома», а работникам не давал выходных.

— Здесь хочу сделать иначе. Гостям — честное место. Людям — нормальную работу. Себе — дело, которое не сводится к фамилии отца.

Его мечта имела собственную тему: гостеприимство без присвоения, дом, из которого можно уехать. Возможно, поэтому мы заметили друг друга не только телом.

Я рассказала о страхе оказаться посредственной на съёмках. Не попросила сказать, что это невозможно.

— Тогда будешь посредственной в первой картине, — ответил Том. — Потом лучше во второй.

— Ты ужасно поддерживаешь.

— Ты просила не врать.

Я бросила в него яблочную кожуру. Он поймал и съел. У его юмора не было моей точности, зато была способность не превращать каждую боль в трагедию.

Домой мы приехали после десяти. Том спросил, можно ли поцеловать меня у калитки. Я отказала — не потому, что не хотела, а потому что Элиза стояла за занавеской и слишком явно изображала отсутствие интереса.

— Завтра, — сказала я.

— Когда сдадим фестивальные отчёты.

— И убедимся, что никто не пострадал.

Мы оба знали, сколько условий стояло между желанием и обещанием. На этот раз условия не делали чувство слабее.

За день до праздника мы с Томом прошли маршрут ещё раз. Начали у склада, пересчитали пломбы, потом проверили каждый котёл. Между нами не было неловкого торжества после поцелуя. Был список из тридцати семи пунктов и спор о том, кто отвечает за подарочные корзины.

— Комиссия, — сказал Том.

— Комиссия отвечает за то, что ей передали. А человек может принести бутылку прямо повару.

— Тогда запрещаем внешние напитки за сценой.

Он сразу записал. Я остановилась. Раньше спор с мужчиной часто был формой флирта: победить, приблизиться, позволить ему ответить. С Томом можно было просто обнаружить дыру и закрыть её. Ирония состояла в том, что именно эту дыру мы всё равно не успели закрыть достаточно хорошо.

На площади рабочие развешивали последние фонари. Я поднялась на сцену в пальто, проверила микрофон и увидела Вейлмор до того, как он станет толпой: булочная слева, ратуша напротив, переулок к клинике, тёмное окно будущей кондитерской. Город был не декорацией. Каждая дверь вела в чью-то жизнь.

Том поднялся следом и остановился в двух шагах.

— После фестиваля у нас будет тот деловой ужин? — спросил он.

— Если город останется стоять.

Том посмотрел на площадь, где рабочие как раз поднимали тяжёлую раму с фонарями.

— Слишком высокий критерий для ресторана.

— Тогда если мы оба останемся способны выбирать меню.

Он протянул руку ладонью вверх. Не для поцелуя — помочь спуститься с края сцены. Я могла обойти. Положила пальцы в его ладонь и отпустила на земле.

В тот вечер я пришивала к красному платью внутреннюю петлю для микрофонного провода. Элиза сортировала медицинские карточки, Нив рисовала последний план потоков. Мы были рядом, но каждая делала свою часть. Сёстры не окружили меня мудростью перед кульминацией. Элиза ворчала, что я уронила нитки, Нив забрала последние ножницы, я съела сахар, приготовленный для её чая.