Я выразительно посмотрел на долговязого, который, даже сутулясь, был выше меня ростом.

— Тебе, парень, может, уже и всё равно, ты и так вымахал как каланча, — хмыкнул я. — А вот Маша у нас — де-ву-шка. От сигарет цвет лица становится землистым, кожа станет, как у старого башмака. Голос грубеет, зубы желтеют. И лет через пять вместо прекрасной принцессы мы получим сиплую бабищу из портового кабака. Оно тебе надо, сестренка?

Маша насупилась, тяжело вздохнула, окончательно бросила бычок под ноги и виновато придавила его носком туфли.

— Ну чего ты начинаешь-то, Олег… Мы просто попробовали…

— Просто попробовали?

Моя напускная ироничность испарилась в мгновение ока. Внутри начала стремительно подниматься горячая, глухая волна ярости.

— И кто же тебя надоумил «просто попробовать»? — я кивнул на сжавшегося парня. — Вот этот?

— А при чем тут Стас? — Маша тоже начала закипать, упрямо вздернув подбородок.

— А сигареты вы где взяли? Тут, под лавочкой чисто случайно нашли? Он принес, да⁈

Маша промолчала, зло сверкнув глазами, и демонстративно отвела взгляд в сторону.

Я резко повернулся к долговязому, который от ужаса буквально вжался в решетку беседки, стараясь слиться с ней воедино.

— Слушай сюда, урод! — прошипел я. — Еще раз возле моей сестры тебя увижу — ноги выверну в обратную сторону! Или живым в масле сварю! В подсолнечном, ты меня понял⁈

Стас судорожно, часто-часто закивал головой и что-то испуганно, нечленораздельно промычал.

Маша соскочила со скамейки, сжав кулачки.

— Я сама решу, с кем мне встречаться! — выкрикнула она.

— Решишь! В восемнадцать лет! А пока — живо домой! — рявкнул я.

— Я не… — попыталась возразить сестра, и ее голос предательски дрогнул.

— Иначе я твоего ухажера прямо сейчас под хохлому распишу!

И я сказал это совершенно не для красного словца. Я не блефовал. В тот момент я действительно примеривался, как бы половчее врезать этому малолетнему придурку в челюсть. У меня кулаки чесались от ненависти. Потому что именно вот такие скоты, с их невинным «на, покури», «на, выпей», и испортили Машке всю жизнь. Пустили ее под откос. Твари! Я помнил это слишком хорошо, и сейчас эта память рвалась наружу чистой агрессией.

Машка громко всхлипнула, из глаз брызнули слезы. Она рванула из тесной беседки, зацепив меня плечом, и бросилась к нашему подъезду.

Я еще раз пригвоздил тяжелым, обещающим скорую расправу взглядом ее дружка, развернулся и медленно пошел за сестрой следом.

Ночной воздух холодил пылающее лицо. На ходу я начал мысленно костерить себя на чем свет стоит.

«Господи, ну какой же я баран, а? Феерический кретин! Спасатель хренов. Я же своей тупой злостью, этими криками и угрозами только толкаю ее ко всяким дурным типам! Делаю из этого хлюпика в ее глазах несчастного мученика, пострадавшего за любовь. Запретный плод сладок, а когда старший брат включает домашнего тирана — тут сам бог велел взбунтоваться и сделать всё назло. Осторожнее надо, тоньше, аккуратнее… Иначе я потеряю ее снова, еще быстрее, чем в тот раз».

Когда заканчивается один бесконечно долгий, отвратительно паршивый день, ты всегда засыпаешь с наивной надеждой, что вот завтра-то точно начнется новая, распрекрасная жизнь. С чистого листа.

Вчерашний вечер вообще вышел донельзя скомканным. Когда мы с Машкой вернулись домой, ни она, ни я так толком и не объяснили маме, с чего вдруг сестра прибежала вся в слезах, с размазанной по щекам тушью, а я ввалился следом мрачный как грозовая туча. Я не хотел сдавать Машку с ее сигаретами и долговязым ухажером, а самой сестре, естественно, категорически не хотелось признаваться в содеянном. Повисла тяжелая, неловкая пауза. Но семья у нас дружная, а мама — женщина мудрая. Она не стала устраивать нам допрос с пристрастием. Просто вздохнула, поцеловала обоих в лоб, как в детстве, и отправила спать.

Утром я проснулся и долго не вылезал из-под одеяла. Лежал, смотрел в потолок и просто кайфовал от одного только осознания того факта, что вчерашняя дичь наконец-то закончилась.

Одевшись, я вышел на кухню. Там уже вовсю скворчала сковородка, пахло жареным хлебом и яичницей. Я налил себе чаю, сел за стол и тут мама, не отрываясь от плиты, мимоходом спросила:

— Олежка, забыла вчера спросить за всей этой суетой. Вы с Николаем Петровичем-то встретились?

Этот простой, обыденный вопрос полоснул меня прямо по сердцу. В один миг всё то дерьмо, всё то унижение, которое я пережил вчера днем, снова поднялось со дна души и забаламутило утренний покой. Мое лицо, наверное, в этот момент дрогнуло, но мама, разумеется, была ни при чем. Я злился не на нее за этот вопрос. Я злился исключительно на самого себя.

Врать и изворачиваться я не стал.

— Приходил, мам. Да, — я опустил глаза и стал машинально размешивать чайной ложкой сахар. — Я его документы изучил… Знаешь, пока мне в такие дела лезть рано. Не мой уровень.

Мама выключила конфорку, вытерла руки о кухонное полотенце и внимательно посмотрела на меня.

— Ты ему уже сказал об этом?

— Нет, — глухо ответил я. — Не успел еще.

Мама, видимо, уловила мое состояние. Она мягко улыбнулась и похлопала меня по плечу.

— И ладно. И не надо. Я с ним сама сегодня созвонюсь и всё скажу. Объясню, что дело сложное. Он поймет.

Господи, какое же невероятное, одурманивающее чувство благодарности я испытал в эту секунду! Словами не передать. Как будто с плеч сняли бетонную плиту. Вот оно — решение! Никаких неловких разговоров, никаких позорных оправданий перед председателем. Мама всё уладит, она же сама меня о нем просила.

Но уже в следующее мгновение я почувствовал, как начинают гореть от стыда уши. Перепихивать ответственность на маму? Прятаться за ее юбку, когда сам наобещал с три короба и облажался? Это было наипаскуднейшее, самое жалкое дело, которое только мог совершить взрослый мужик.

Я решительно отодвинул от себя чашку и поднял голову.

— Не надо, мам, — твердо произнес я. — Я ему хотя бы что-то толковое посоветую. Сам позвоню.

Что я первым делом и сделал, придя на работу.

Я крутил в пальцах телефонный провод, слушая длинные гудки. Наконец на том конце сняли трубку.

— Алло, Николай Петрович? Это Маньков.

— Олег! Ну слава богу! — голос председателя гаражного кооператива дрожал от напряжения. — Что там? Вы встречались с этими уродами? Что они сказали?

— Встречался, Николай Петрович. И новости у меня плохие, — я старался говорить ровно, без эмоций.

В трубке повисла мертвая, звенящая тишина. Потом председатель шумно, с присвистом выдохнул.

— Олег… как же так? Вы же обещали! Они же нас сожрут, с землей сровняют! Вы что… вы нас бросаете?

— Николай Петрович, там уровень не мой. На кону безопасность моей семьи. Я против этих людей сейчас не вытяну, поймите меня правильно, — ответил я. — Но я дам вам один совет. Бесплатный. И если вы сделаете всё в точности, как я скажу, ваш кооператив будет стоять до второго пришествия.

— Говорите! — отчаянно выкрикнул председатель. — Что делать-то⁈

— У вас там есть свободные боксы? Капитальные, кирпичные, с ямой?

— Ну… есть три штуки в резерве. Мы их продать хотели подороже.

— Забудьте про продажу. Слушайте меня внимательно. Прямо сейчас берете документы на эти три бокса. Завтра с утра едете к прокурору района, к начальнику РОВД и к заместителю главы администрации по земельным вопросам.

— И что? Жаловаться? — не понял председатель.

— Дарить! — рявкнул я. — Оформляете на них или на их жен эти гаражи. Бесплатно. В качестве жеста доброй воли и безмерного уважения от коллектива.

Николай Петрович поперхнулся.

— Да вы сдурели⁈ Это же какие деньжищи! Бесплатно отдать⁈

— Жизнь вообще дорогая штука, Николай Петрович, — хмыкнул я. — Поймите вы простую вещь: бандиты могут наехать на вас. Но пусть они попробуют приехать с бульдозерами сносить кооператив, в котором стоит личный гараж прокурора! Да чиновники за свое, кровно нажитое, порвут эту братву на британский флаг. Они на ваш кооператив такую административную «крышу» натянут, что к вам ни один рэкетир на километр не подойдет. Понимаете меня?