— Вот это мне и нужно услышать, — замечает он и поправляет лямку моего небольшого рюкзака, перекрутившуюся на плече.

После завтрака занимаюсь с фельдшером. На столе лежат перевязочные пакеты, перчатки и учебный жгут. Руки сразу становятся неловкими: вспоминается чужая кровь на запястье после обстрела колонны. Он замечает, что я застыла, и оставляет передо мной одну запечатанную упаковку.

— Давайте сначала разберём вашу аптечку. Спешить сейчас некуда, — предлагает фельдшер, садясь напротив, и это простое разрешение возвращает мне голос.

Я спрашиваю, что действительно могу сделать, а когда начну мешать; почему нельзя выдёргивать из раны то, что в ней осталось; кому передавать сведения о пострадавшем. Он поправляет меня без насмешки. После занятия я не чувствую себя способной спасти любого. Зато знаю, чего больше не стану делать наугад.

Оружие инструктор показывает отдельно, на проверенном разряженном образце: куда не направлять ствол, почему найденное нельзя хватать. Макар стоит в дверях первые несколько минут, а затем его вызывают. Я провожаю его глазами и получаю замечание: слушать надо того, кто ведёт занятие. Заслуженное, между прочим.

Рабочие дни складываются совсем не так героически, как я себе представляла. Я сверяю номера коробок с накладными, разыскиваю исчезнувшую заявку на инсулин, переписываю карандашные пометки так, чтобы следующий человек мог их прочитать. Помогаю на раздаче, но тяжёлые ящики двигаю вместе с другим сотрудником. Вечером пальцы пахнут картоном и хозяйственным мылом, а спина ноет от стула с проваленным сиденьем. Я никогда прежде не думала, что из всех испытаний именно этот стул окажется самым настойчивым.

На третьи сутки удаётся соединить пожилую женщину с сыном: две цифры в записной книжке смазаны, и нам приходится уточнять их через центр. Услышав знакомый голос, она прижимает телефон обеими руками. Я отворачиваюсь, давая им побыть вдвоём хотя бы так. Вечером пишу об этом без фамилий и адресов, а координатор проверяет заметку перед отправкой. Мне важнее, чтобы женщину услышали, чем чтобы читатели оценили мою наблюдательность.

Макар появляется у меня урывками. Приносит батарейки для фонаря, заходит на минуту и остаётся на ужин, потому что я ставлю вторую тарелку. При других он сдержан, но больше не делает вид, что мы случайные знакомые. Иногда всё равно царапает вопросом, почему я одна у ворот, даже не успев поздороваться.

— Водитель привёз не те списки, передаю правильные. И со мной дежурный, — объясняю я, показывая папку и чувствуя, как портится настроение.

Макар

В третий раз проверяю строку в графике и не понимаю, почему не сходится смена. Смотрю на вчерашний лист, а мешает это заметить Верин смех за окном. Она стоит у крыльца с Токаревым. Радоваться надо: перестала вздрагивать от каждого хлопка, разговаривает с людьми. Вместо этого я разглядываю руку лейтенанта на перилах рядом с её плечом и мысленно передвигаю её подальше.

В кабинет стучат, и я отзываюсь слишком резко:

— Войдите, — бросаю я, переворачивая неверный лист и пряча его под папку.

Алина останавливается у порога, приподняв брови. Координатор снабжения приезжает дважды в неделю и не позволяет забывать о неоплаченных расходниках. На ней светлая куртка, которую в здешней пыли хочется немедленно во что-нибудь завернуть.

— Если сегодня принимаешь только пленных, я могу зайти позже, — замечает она, положив на край стола накладные.

— Извини. Что у тебя? — спрашиваю я и наконец отрываюсь от окна.

Я делаю две пометки для ответственного по хозяйству. Алина ждёт, пока подпишу получение, и забирает ручку прямо у меня из пальцев.

— Третью неделю вижу одно и то же лицо. Ты вообще отдыхаешь? В город поедешь — позвони. Хотя бы кофе выпьем без этих ведомостей, — предлагает она, складывая бумаги и ненадолго касаясь моего рукава.

Раньше мог бы отшутиться, оставить ответ подвешенным. Теперь это было бы удобно для меня и нечестно для неё.

— Спасибо, но встречаться не будем. У меня есть женщина, — отвечаю я спокойно, убирая руку со стола.

Алина смотрит на меня ещё секунду, затем кивает. Ей неприятно, и она не обязана это скрывать. Я уже собираюсь спросить про недостающую партию батарей, когда за окном снова смеётся Вера. Токарев теперь действительно касается её плеча, стряхивая что-то с ткани. Всего одно движение, а я встаю так резко, что стул задевает стену.

— Остальное передай дежурному, пожалуйста. К ведомости вернусь после обеда, — говорю я Алине, замечая, как сухо это прозвучало, но уже двигаясь к двери.

При моём появлении Вера перестаёт улыбаться. Должно быть, у меня очень выразительное лицо.

— Мне нужно с тобой поговорить, — произношу я, беря её за предплечье и разворачиваясь к пустующей раздаточной.

Она не делает ни шага.

— Макар, отпусти руку, — просит Вера негромко, глядя прямо на мои пальцы.

Я разжимаю их. Только сейчас замечаю, как напрягся рядом Токарев, и злость становится ещё неприятнее: лейтенант явно готов вмешаться, если потребуется. Мой собственный заместитель ждёт, не придётся ли защищать девушку от меня.

— Пожалуйста, давай отойдём, — повторяю я, уже не касаясь её.

Она передаёт Токареву лист, с которым работала, и идёт первой. В пустой раздаточной пахнет картоном. Вера останавливается у окна, я оставляю дверь приоткрытой.

— Тебя что-то рассмешило? — спрашиваю я, заранее понимая, насколько нелепо это звучит.

— Да. Токарев рассказывал, как они искали пропавший мешок и нашли в нём спящую кошку. Тебе нужно письменное объяснение? — отвечает она, складывая руки на груди.

Она справедливо злится, а я всё ещё подбираю вопрос, который выставит виноватым другого.

— Я видел, как он к тебе прикасался, — говорю наконец, удерживая голос достаточно тихим, чтобы нас не слышали во дворе.

— Снимал кусочек упаковки с плеча. А я видела, как Алина трогала твой рукав. Мне следовало ворваться и потащить тебя сюда? — уточняет Вера, кивнув в сторону окна.

— С Алиной ничего нет. Я только что сказал ей об этом, — отвечаю я, и девушка на мгновение отводит глаза.

В голове уже прозвучали предупреждение Токареву и приказ держаться подальше. Произнести их — дело нескольких секунд. Потом можно сколько угодно объяснять себе, что просто люблю. Я опираюсь ладонями о стол, удерживая злые слова.

— Я не хочу, чтобы ты видел во мне человека, которого приходится караулить, — говорит Вера, и злость в её голосе уступает усталости.

— Не в тебе дело, — отвечаю я, поднимая голову.

— Но руку ты схватил мне. И смеялась я, по-твоему, как-то неправильно. Значит, разбираться с этим тоже приходится мне, — возражает она, потирая предплечье, хотя следа на коже не осталось.

От этого движения особенно паршиво. На выходах привычка немедленно хватать и действовать спасает. Здесь опасности не было, пока я сам не вышел во двор.

— Ты права. Я приревновал и повёл себя как идиот, — признаю я, отходя от стола, чтобы между нами стало больше места.

— Приревновать можно. Командовать мной из-за этого нельзя, — отвечает Вера и наконец опускает руки.

Тянусь к ней и останавливаюсь: Вера отступает плечом к окну. Ладно, Громов, стой, где стоишь. Сейчас тебе не рады.

— Прости. При людях это больше не повторится. И без людей тоже, — говорю я, чувствуя, насколько непривычно звучит обещание, за которым невозможно поставить караул.

— Хорошо. Сейчас мне нужно работать, — произносит Вера после паузы и проходит к двери, не оглядываясь на меня.

Я возвращаюсь в кабинет один. Алины уже нет, на столе лежит папка с пометкой о следующей доставке. Несколько минут стою над ней, потом вызываю Токарева. Он входит с тем самым листом, который Вера передала ему во дворе, и докладывает по делу. Нам надо изменить порядок разгрузки, чтобы машины не перекрывали проход к укрытию. Я слушаю до конца и только потом убираю бумаги.

— За утреннее извини. Это была моя дурость, к тебе никаких претензий, — говорю я, выдерживая его настороженный взгляд.