Сергей Соколов — сухой мужчина с седыми висками, в старой куртке и тщательно вычищенных ботинках. Увидев Веру у входа в центр, бросает сумку и обнимает дочь так, что у неё меняется лицо. Я отвожу взгляд, давая им время.

В переговорной пахнет вчерашним кофе. Сергей аккуратно вешает куртку на спинку стула и только после этого смотрит на меня.

— Значит, вы и есть Макар, — произносит он, не протягивая руки.

— Макар Громов. Здравствуйте, Сергей, — отвечаю я и остаюсь стоять, пока Вера не садится между нами.

Вера расспрашивает о дороге. Отец отвечает через слово, замечая всё: усталые глаза, заживший след на плече над воротом. На меня смотрит, только когда дочь упоминает, что меня ждут обратно к вечеру.

— Хотел бы несколько минут поговорить с вами без дочери, — говорит он, разглаживая ладонью рукав своей рубашки.

— Пап, только без суда за закрытыми дверями. Я схожу за водой и вернусь, — предупреждает Вера, поднимаясь и бросая на меня короткий взгляд.

Я киваю. Стоит двери закрыться, Сергей наклоняется вперёд.

— Вам тридцать один. Ей двадцать два. Она ещё верит, что любую беду можно переспорить. Вы-то должны понимать, куда её занесло, — начинает он, удерживая голос тихим, но от этого не менее злым.

— Понимаю, — отвечаю я и кладу руки на стол, чтобы не скрещивать их на груди.

— Тогда зачем позволяете оставаться? Нравится, что девчонка смотрит на вас как на героя? — спрашивает он, и последнюю часть произносит с таким презрением, что у меня сводит челюсть.

Он знает обо мне несколько фактов и уже вынес решение. Но я представляю его у телефона, когда Вера не отвечает, и удерживаю готовую вырваться резкость.

— Она работает по оформленному направлению. На задания с моей группой не ходит. Если станет опаснее, гражданских должны вывезти, — объясняю я, не превращая разговор в перечисление своих заслуг.

— Должны. Вы так и скажете мне, если опоздают? — переспрашивает Сергей, резко выпрямляясь на стуле.

Я молчу, вспоминая обстрелянную колонну. На ней тоже должны были вывезти людей в безопасное место.

— Гарантии, которую вы хотите, здесь нет, — произношу я и смотрю ему в лицо.

— Прекрасно. Тогда зачем всё это? У вас работа, приказ. У неё есть дом, — говорит Сергей, обводя рукой комнату, будто этим движением может убрать всё, что привело нас сюда.

Я собираюсь ответить и замолкаю: Вера входит с бутылкой и бумажными стаканчиками. Ставит их перед нами, сама остаётся у стола.

— Пап, я слышала. Дома я тоже думала о людях, которые здесь остались. Макар не единственная причина моей работы, — говорит она, откручивая крышку слишком старательно.

— Но главная причина того, что ты снова поехала, — возражает Сергей, и Вера перестаёт возиться с бутылкой.

— Да. Я хотела к нему. Об этом следовало сказать прямо, а я боялась нашего разговора, — признаётся она, глядя на отца.

Он смотрит на дочь уже иначе, без готовой следующей фразы. Вера садится напротив и ждёт.

— После мамы у меня только ты. Я не хочу однажды узнать из новостей, что тебя больше нет, — произносит Сергей, проведя ладонью по рту.

Вера присаживается рядом, касается его руки. Он не отстраняется, но смотрит на меня, словно ответ всё ещё зависит от моего решения.

— Я люблю вашу дочь, — говорю я, выбирая наконец единственные слова, которые не требуют объяснений.

— И что вы будете с этой любовью делать? Жениться собираетесь? Возить её за собой по таким вот комнатам? — спрашивает он, кивнув на облупленный край подоконника.

Я поворачиваюсь к Вере. Она насторожена: дальше ближайших дней мы почти не заглядывали.

— Я хочу с ней жить. Дома, куда возвращаются оба. Про свадьбу мы ещё не решали, — отвечаю я, заметив, как Вера медленно выдыхает.

— А когда этот дом появится? После какой именно войны? — уточняет Сергей с усталой злостью.

— Я не назову вам дату. Сейчас не могу уйти со службы просто потому, что мне захотелось другой жизни. Но это не значит, что другой жизни я не хочу, — говорю я, с трудом удерживаясь от обещаний, которые понравились бы всем троим.

Ещё час говорим о работе, деньгах, о том, как часто она сможет приезжать. Сергей повторяет некоторые вопросы. Вера повышает голос и сама снижает его, когда отец отворачивается. За окном идут люди с пакетами, а бумажные стаканчики перед нами давно пусты.

На обратный поезд отец возьмёт билет завтра. Вера помогает найти гостиницу, переписывает адрес в его блокнот. Он мог бы сохранить его в телефоне, но позволяет ей возиться.

Вера

Меня будит удар. Лампа над дверью гаснет, что-то сыплется на подоконник. Несколько секунд я лежу, не понимая, где окно и почему в ушах такой звон. В коридоре кричат, и тело двигается раньше, чем возвращаются мысли.

Натягиваю брюки. Ботинки стоят там, где я их оставила. У стула выданные жилет и каска, под ним рюкзак. Я попадаю ногой мимо ботинка, злюсь, пробую ещё раз. В памяти вспыхивает утренняя дорожка и Макар, заставивший меня показать вход в укрытие. Я повторяю нужный поворот, пока надеваю жилет дрожащими руками.

— Вера, выходи! К внутренней лестнице! — зовёт Макар из коридора, стуча в мою дверь.

Он уже в снаряжении. Лицо в свете фонаря кажется чужим, на щеке полоска пыли. Я шагаю к нему, и он быстро проверяет, застёгнут ли мой жилет, поправляет каску, которую я успела надеть на ходу. У стены стоит женщина из центра, босой пяткой наступая на развязанный шнурок. Я наклоняюсь помочь, а Макар тем временем смотрит за угол.

— Все идут вниз. Не задерживаемся у окон, — командует он, пропуская нас к лестнице.

В укрытии тесно, кто-то плачет, уткнувшись в ладони. Координатор сверяет фамилии, и я с готовностью отзываюсь. Макар говорит в рацию у выхода. Смотрю на его спину, чтобы не исчез незаметно.

Новый удар приходится ближе, по стене идёт пыль. Когда грохот стихает, координатор раздаёт воду, а я помогаю соседке натянуть носок. Не получается попасть пяткой, и мы виновато смеёмся. У входа появляется Макар, и смех тут же обрывается.

Он сообщает, что основной проход повреждён. Старший узла дал команду вывести гражданских через резервный выход, пока между ударами есть промежуток. Токарев уже принимает первую группу. Я встаю вместе со всеми, но Макар задерживает мой взгляд на секунду дольше, чем чужие.

— Держись за тем, кто впереди. Если остановится — тоже останавливайся, — напоминает он негромко, проверив застёжку у меня под подбородком.

Я киваю. Хочется спросить, что происходит, кто стреляет, насколько всё плохо. Но его рука на моей каске задерживается всего на мгновение, и я понимаю: ответов, которые мне нужны, у него тоже может не быть.

За хозяйственным корпусом через проход лежит секция навеса, пахнет горелой проводкой. На месте знакомого окна чёрный проём. Я вдруг вспоминаю кружку на столе, будто от неё хоть что-нибудь зависит.

Макар идёт с замыкающими. Впереди между зданиями появляются и исчезают люди, слышен приглушённый голос Токарева. Мы успеваем миновать навес, когда со стороны ворот раздаётся треск, а затем очередной взрыв глушит остальные звуки. Меня бросает коленями на землю. Кто-то сверху прижимает мою голову, пока по спине сыплется мелкий мусор.

Поднимаюсь не сразу. Макар тянет меня под защиту стены, затем оборачивается к двум бойцам позади. Один показывает на заваленный промежуток между зданиями. Путь, по которому только что прошли остальные, скрыт дымом. Я различаю в рации голос Токарева, но не слова; Макар отвечает коротко и указывает в другую сторону.

— Идём к карьеру. Остальных выводят, они впереди, — объясняет он, наклоняясь к моему уху, чтобы перекричать звон.

Я боюсь, что он говорит это только ради меня. Через несколько шагов рация снова оживает, и я слышу, как он уточняет число людей. Ответ Токарева вырывает воздух у меня из груди: наша группа действительно прошла. Макар велит бойцам придерживаться края балки; они отходят чуть в сторону, оставаясь в поле зрения, пока я спотыкаюсь на неровной земле.