Вера отстраняется ровно настолько, чтобы я увидел её лицо.

— С пациентами я обычно так не целуюсь, — отвечает она, и голос у неё становится ниже.

Мне нравится это «обычно», нравится её дерзость, вернувшаяся без оглядки на капельницы. Целую её снова, медленно расстёгиваю пуговицы на её рубашке. Она торопится помочь мне, путается пальцами, сердится на маленькую застёжку, и всё становится до смешного настоящим. Я так долго представлял себе этот вечер, что едва не пропустил бы его за ожиданием какой-то особенной, идеальной минуты.

В спальне прохладно. Вера забирается под одеяло и протягивает мне руку. Ложусь рядом, слышу её тихий смех, когда холодная ладонь касается моей спины, и притягиваю девушку к себе. Дальше нам уже незачем спешить. Мы привыкаем друг к другу заново, останавливаемся, когда нужно, возвращаемся к поцелуям. Она находит мою руку под одеялом, переплетает наши пальцы, и я целую её в плечо.

Вера

Просыпаюсь от холода: ночью Макар утащил к себе почти всё одеяло. Лежу на самом краю, смотрю на его спокойное лицо и возмущаюсь шёпотом. Столько серьёзных разговоров о совместном будущем, а главное упустили — спать с ним совершенно невозможно.

Тяну ткань на себя. Он не просыпается, только обнимает меня крепче. Несколько секунд раздумываю, стоит ли будить, потом забираюсь ближе и устраиваю ледяные ноги возле его тёплых икр. Это действует лучше будильника.

— Вер, ну пожалей человека, — просит Макар хриплым спросонья голосом, не открывая глаз.

— Человек приватизировал одеяло. Приходится спасаться как умею, — отвечаю я, стараясь не засмеяться слишком громко.

Он накрывает меня, поправляет край у плеча и целует в лоб. Можно ещё немного полежать. За окном кричат незнакомые птицы, в комнате стоят закрытые коробки, и всё это наше, даже неподатливый шкаф, который вчера не хотел принимать чемодан. Мне нравится думать о нём как о первой домашней трудности.

Но Макар уже окончательно проснулся. Смотрит в окно, потом на часы. Я знаю этот взгляд: день начался, а ему не поступило ни задачи, ни сообщения. Раньше его утро было расписано другими людьми и обстоятельствами. Теперь оно стоит перед ним пустое, как полка, на которую ещё не придумали, что поставить.

— У нас серьёзное поручение. Без чайника дальше жить нельзя, — напоминаю я, поворачиваясь к нему.

— Ещё занавески, — добавляет он и наконец улыбается.

После завтрака выясняется, что карниз расположен выше, чем мы оба представляли. Макар приносит стремянку, я спрашиваю, кто будет держать, а кто вешать. Он отвечает привычным движением руки — отойди, разберусь — и тут же останавливается. Вижу, как взгляд его падает на левый бок.

Поднимаюсь сама. Он придерживает стремянку, передаёт кольца и снизу ворчит, что складка справа длиннее. Когда спускаюсь, Макар целует меня в шею, и я требую повторить: первый поцелуй не успела оценить.

Дальше доходит очередь до книг. Я раскладываю их на полу, ищу тонкую тетрадь с заметками и нахожу старый чек из больничного буфета. На обороте записано время звонка врачу. Держу бумажку в руке дольше, чем нужно, потом складываю и убираю между страницами. Выбросить пока не получается.

Макар замечает, но не расспрашивает. Просто садится рядом, помогает вытаскивать книги. Вот учебник, который я так и не вернула подруге, вот роман с заломленным углом, вот папка с распечатками. Мне приятно, что мои вещи занимают здесь место. Не умещаются в одну гостевую полку, которую можно быстро освободить при необходимости.

— Стол бы сюда поставить, возле окна. Для работы, — говорю я, примеряясь взглядом к пустому углу.

— Я думал, тут будет кресло, — отвечает Макар и смотрит туда же.

На кухне есть стол, но за ним завтракают, чистят овощи, складывают сумки. Я уже представляю, как буду каждый раз убирать ноутбук и раздражаться на него за то, что сама промолчала. Поэтому объясняю сразу: мне нужен угол, где можно оставить открытую тетрадь, уйти и вернуться к той же странице.

Макар слушает, потом берёт рулетку. У стены возле камина для кресла оказывается достаточно места. А стол он обещает подобрать по размерам, чтобы не покупать первый попавшийся.

— Сразу предупреждаю, красивые слова вместо ровной столешницы не принимаются, — говорю я, присаживаясь на подоконник.

— Хорошо, что предупредила. Я только на них и рассчитывал, — отвечает он, записывая размер на обрывке картона.

Успеваем съездить в посёлок за чайником. К обеду заходит сосед, который помогал нам смотреть дом. У него небольшая столярная мастерская. Он приносит банку крепежа для расшатавшейся полки, потому что Макар спрашивал о ней ещё до переезда. Мужчины обсуждают дерево, петли и какие-то свои загадочные размеры, а я открываю ноутбук на временно свободном кухонном столе.

Редактор ответил на мой материал. Несколько замечаний, просьба уточнить одну фамилию и вопрос, возьмусь ли за продолжение. Несколько раз перечитываю последнее. Мне предлагают работу не потому, что жалеют, и не потому, что я чья-то любимая женщина. Просто текст получился, и нужен следующий.

Когда поднимаю голову, сосед уже собирается уходить, а Макар смотрит на маленькую деталь в руках с таким вниманием, какого я давно не видела. Потом рассказывает: можно будет иногда помогать в мастерской, когда окрепнет, начать с простой работы. Пока без обещаний, на пробу.

— Ты раньше этим занимался? — спрашиваю я, поворачивая к нему ноутбук, чтобы одновременно показать хорошие новости.

— Для себя понемногу. Там учиться придётся, — отвечает он, проводя пальцем по краю деревянной планки.

Он снова рассматривает планку и прячет её в ящик, чтобы не потерялась. Похоже, ему действительно хочется попробовать.

К озеру выбираемся ближе к вечеру. Идём медленно, потому что после домашних дел Макар устал, хотя старается не показывать. На берегу снимаю кеды, ступаю в воду и сразу вскрикиваю: она гораздо холоднее, чем кажется с веранды. Макар смеётся, стоя на сухом песке.

— Ну и где твоё знаменитое хладнокровие? — спрашивает он, наблюдая, как я переступаю с ноги на ногу.

— Дома осталось. Неси сюда полотенце, полезный человек, — отвечаю я, брызгая водой в его сторону.

Он успевает отступить, но на джинсах остаются тёмные точки. Смотрю на его лицо и запоминаю улыбку, которой не нужно предшествовать ничему страшному. Потом мы сидим на скамейке, пока ноги сохнут. Я рассказываю про будущий материал, Макар спрашивает, понадобится ли ехать. Отвечаю, что часть разговоров проведу по телефону, а остальное спланирую позже. Он кивает; это обычный разговор о работе, и я очень его ценю.

Ужин выходит поздним. Суп разогреваю дважды, потому что мы отвлекаемся: сначала ищем половник, потом оказывается, что для мусора не купили пакеты. Макар предлагает завести список на холодильнике. Пишу крупно «Пакеты» и ниже добавляю «Второе одеяло». Он читает, медленно поворачивает голову и улыбается так, что мне становится жарко.

Макар

За зиму я привыкаю к тому, как скрипит третья ступенька на веранде и где Вера оставляет очки, когда не может их найти. Привыкаю к запаху кофе, который она заваривает слишком крепко. Даже к тишине понемногу привыкаю, хотя первые недели просыпался от неё чаще, чем от любого звука.

Теперь у озера снова мягкая земля. Вчера я ходил помогать в мастерскую, вернулся с опилками в волосах и впервые за долгое время устал приятно. Вера отправила свой материал, до ночи переписывалась с редактором, а потом уснула поперёк кровати. Утром приходится осторожно отвоёвывать подушку.

Она открывает глаза, смотрит на меня и улыбается. Я лежу на спине без футболки; во сне одеяло сползло до пояса. Весенний свет падает сбоку и делает рубец на левой стороне груди особенно заметным. Тянусь за тканью раньше, чем понимаю, зачем это делаю.

— Болит? — спрашивает она, приподнимаясь на локте.

— Нет. Просто прохладно, — отвечаю я и сам слышу, насколько неубедительно это звучит в нагретой солнцем комнате.