Она не спорит, не сдёргивает одеяло. Ложится ближе, щекой на подушку рядом со мной. От этой осторожности неловко сильнее. Мы давно живём вместе, она видела меня таким, каким я сам себя видеть не хотел бы: с дренажем, со спутанными после операции мыслями, беспомощным перед обычной молнией на одежде. Странно теперь прятать от неё зажившую кожу.

И всё-таки я прячу. В полутьме легче забыть, как выглядит тело. Днём взгляд сам находит неровности, белёсую полосу на животе, свежую стянутость возле рёбер. Я воспринимал их как неудобства, пока был занят только тем, что нужно делать дальше. Теперь времени смотреть на себя стало больше.

— Я иногда думаю, что ты не на меня смотришь, а снова видишь тот карьер, — признаюсь я, не поворачивая головы.

Вера долго молчит. Я уже жалею, что сказал, но она касается моей руки поверх одеяла.

— Иногда вспоминаю. Особенно когда ты во сне задерживаешь дыхание. Проверяю, всё ли хорошо, хотя понимаю, что ты просто спишь, — отвечает она и утыкается лбом мне в плечо.

Я занят своим возвращением к обычной жизни, а её страх всё время остаётся где-то на краю внимания. Она улыбалась, отвозила меня на осмотры, спорила из-за тяжёлых коробок. Я и не спрашивал, как ей спится.

— Почему не говорила? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

— Говорю сейчас. Ты тоже не сразу начал, — отвечает Вера, слегка приподнимая бровь.

Тут возразить нечего. К специалисту я впервые пошёл после настойчивого предложения врача, а потом трижды собирался отменить следующую встречу. Не нравилось сидеть напротив человека и подбирать слова для того, с чем привык справляться молча. Особенно раздражало, что он не пугался моих пауз и не торопился заполнить их за меня.

Теперь встречи стоят в календаре рядом с работой и обследованиями. Иногда возвращаюсь злой, иногда вымотанный. Вера не требует отчёта. Если захочу — расскажу, если нет — она просто оставит мне ужин. А я учусь говорить заранее, что мне нужно побыть одному, вместо того чтобы молча отталкивать её.

— Мы можем поговорить и об этом. О твоём страхе тоже, — предлагаю я, проводя ладонью по её волосам.

— Можем. Но сейчас я просто хочу полежать с тобой, — отвечает она, устраиваясь удобнее.

Отпускаю край одеяла. Она кладёт руку мне на грудь, вдали от рубца, и некоторое время водит пальцем по старому следу возле плеча. Там кожа почти ровная, о нём легко забыть.

— Этот я помню. Ты тогда делал вид, что вообще ничего не случилось, — говорит Вера, рассматривая тонкую полоску.

— Надо было впечатлить журналистку, — отвечаю я, чувствуя, как её палец замирает.

— Получилось. Ещё немного, и написала бы материал о самом упрямом пациенте, — обещает она с такой серьёзностью, что я невольно улыбаюсь.

Потом её взгляд переходит на живот. Это ранение гораздо старше. Про него я никогда толком не рассказывал: достаточно было сказать, что от осколка, и сменить тему. Сейчас вспоминаю мокрые носки на батарее, чужой спор у окна госпитальной палаты, Ленино письмо, которое перечитывал, пока бумага не стала мягкой. Память приносит не только тот день, которого я избегаю.

Вера ждёт. Я сам начинаю говорить, медленно, путаясь в последовательности. После первого серьёзного ранения боялся вернуться к своим и обнаружить, что меня уже считают ненадёжным. В двадцать с небольшим казалось, что скрыть боль можно даже от врача.

— Ты им говорил потом, что боялся? — спрашивает Вера, опуская ладонь на одеяло.

— Нет. Они сами знали, — отвечаю я и задумываюсь, почему это доходит до меня только сейчас.

О Лене рассказываю тоже. Не всю нашу жизнь сразу, а одну мелочь: она присылала мне фотографии двора, где после дождя невозможно было пройти, и подписывала, что дома условия тоже требуют хорошей подготовки. Вера улыбается. Мне сначала трудно смотреть на её улыбку, потом становится легче. Пять лет я помнил Лену прежде всего погибшей. Сейчас удаётся вспомнить её живой, сердитой из-за промокших туфель.

Новый рубец Вера касается последним. Проводит ладонью рядом, осторожно, едва задевая кожу. Я напрягаюсь, но не отвожу её руку.

— Здесь неприятно? — спрашивает она, сразу останавливаясь.

— Уже нет. Оставь так, — прошу я и накрываю её пальцы своими.

Она поднимает глаза, и от её взгляда мне становится неловко уже по другой причине. Вера смотрит на мои губы, потом придвигается ближе.

Вера целует меня. Я тянусь навстречу, но она мягко удерживает за плечо, улыбается у самых губ. Отпускаю её талию, позволяя ей придвинуться так, как удобно. Мне нравится смотреть на неё снизу, видеть, как серьёзность постепенно сменяется озорством.

— Побудь немного смирным. У тебя, кажется, свободное утро, — говорит она тихо и касается губами моего виска.

— Для тебя освободил, — отвечаю я, запуская пальцы в её волосы.

Она смеётся, возвращается к поцелую. Одеяло сползает окончательно, но мне уже не хочется его поправлять. Вера рядом, тёплая, настойчивая, хорошо знающая, как сбить меня с мысли. Я позволяю ей вести, и эта простая уступка приносит неожиданное облегчение. Можно не угадывать следующий шаг, а отвечать на её прикосновения, слышать, как меняется её дыхание, и оставаться с ней.

Вера

У платья всего одна неприятная особенность: застёжка на спине. В магазине продавщица справилась с ней за секунду, а я уже минут десять выворачиваю руку и рискую явиться завтра в загс с вывихом. Макар наблюдает за моими мучениями из дверей. На нём новая рубашка, пока ещё не заправленная в брюки, и выражение человека, который имеет готовое решение, но благоразумно ждёт приглашения.

— Если сейчас предложишь разрезать, я передумаю выходить за тебя, — предупреждаю я, встречаясь с ним взглядом в зеркале.

— Хотел предложить помощь, но твой вариант тоже рассмотрим, — отзывается он и наконец подходит.

Платье белое, почти без отделки. Мы нашли его в соседнем городке, куда поехали за краской для веранды. Краску так и не купили, зато продавщица до сих пор передаёт Макару приветы.

Его пальцы скользят вдоль моей спины, застёжка поддаётся. Я удерживаю платье у груди и вдруг перестаю улыбаться. Завтра я надену его уже по-настоящему. Не для примерки, не чтобы проверить длину перед зеркалом. В папке на комоде лежат наши паспорта, на кухонном столе — кольца, которые Макар сегодня дважды перекладывал, опасаясь забыть.

— Ты волнуешься? — спрашиваю я, разглядывая его через зеркало.

— Нет, я просто проверяю документы каждые полчаса от нечего делать, — признаётся он, и уголок его рта дёргается.

Я оборачиваюсь и прижимаюсь лбом к его груди. Ещё недавно казалось, что главное — выбраться живыми, а дальше всё устроится само. Оказалось, дальше приходится узнавать человека в подробностях, которых не замечаешь под обстрелом. Мы оба ещё учимся жить вместе. Завтрашняя подпись не избавит нас от этой работы, но мне хочется поставить её рядом с его подписью.

— Я тоже боюсь, — говорю я ему в рубашку, поглаживая пальцами жёсткий край воротника.

Макар чуть отстраняется, чтобы увидеть моё лицо. Я тороплюсь поднять голову, пока он не успел решить, будто речь о нас.

— Не свадьбы. Того, что начну реветь и испорчу все фотографии, — объясняю я и смеюсь, потому что глаза уже щиплет.

— Значит, будут фотографии с мокрым носом, — отвечает он, убирая прядь у меня со лба с такой осторожностью, что становится только хуже.

Я целую его прежде, чем успеваю придумать достойное возражение. Он отвечает не сразу: сначала кладёт ладонь мне на щёку, большим пальцем стирает всё-таки убежавшую слезу. От этого маленького движения внутри становится тесно. Платье мешает обнять его как следует, и я с досадой оглядываюсь на кровать.

— Сними с меня эту красоту и повесь повыше, пожалуйста. Если помнётся, завтра сама продавщица меня не простит, — прошу я, поднимая руки к его плечам.

Он вешает платье на дверцу шкафа, возвращается ко мне и останавливается совсем близко. В комнате пахнет выстиранным бельём и нагретым деревом; окно распахнуто, с озера тянет прохладой. Я разглаживаю его рубашку, хотя только что собиралась её снять. Нелепая забота, и он её понимает: перехватывает мою руку, целует пальцы, потом притягивает к себе.