— Я не должен был давать тебе повод ждать от меня того, чего не смогу дать, — отвечает он, и на этот раз в голосе появляется усталость.

— А что именно я уже потребовала? Кольцо, ключи от квартиры, рапорт об увольнении? — спрашиваю я, перечисляя на пальцах и ненавидя себя за то, что почти плачу.

Он молчит. Вчера умел спросить, больно ли мне, удобно ли, не замёрзла ли. Сегодня почему-то считает, что ответы о моём будущем ему известны без вопросов.

— Я командир. Через несколько часов вернусь к своим, и никто не знает, что будет дальше, — говорит он, понизив голос, когда за дверью слышатся шаги.

— Я это видела, — отвечаю я и невольно касаюсь собственной повязки. — Мне не нужно объяснять, где мы находимся, — добавляю уже тише, потому что вспоминать вчерашнюю дорогу вслух совсем не хочется.

Лицо у Макара меняется. Вчера нам повезло, в следующий раз может не повезти. Но опасность существовала и до того, как он меня поцеловал. Почему расплачиваться за неё мы должны только сейчас?

Я подхожу к нему, оставляя между нами один шаг. Он не отступает. Вблизи видно, как плохо он спал: под глазами тени, на скуле высохшая царапина, ворот застёгнут неровно. Мне хочется поправить. Хочется даже теперь, когда он делает всё, чтобы я перестала тянуться к нему.

— Ты боишься, — говорю я, и это выходит без злорадства, почти с удивлением. — Не дороги и не тех, кто стрелял. Того, что я перестану быть человеком, которого надо передать следующему сопровождающему, — заканчиваю я, глядя ему в глаза.

— Не надо объяснять мне, что я чувствую, — просит он жёстко, но не повышает голоса.

— Тогда объясни сам, — отвечаю я и развожу руками, предлагая ему наконец воспользоваться этой возможностью.

Он смотрит на меня так долго, что я замечаю, как мучительно даётся ему этот разговор. Но сочувствие не отменяет обиды.

— Я не умею быть с человеком наполовину, — произносит Макар наконец, глядя на моё плечо. — А целиком у меня сейчас не получится, — добавляет он, и пальцы его разжимаются возле ремня.

Хочется сказать, что мне хватит того, что он сможет дать, только бы не исчезал. Но после вчерашней близости я не обязана торговаться за право не чувствовать себя отвергнутой.

— Значит, скажи это. Не называй нашу ночь ошибкой только потому, что тебе страшно продолжать, — прошу я, и от напряжения у меня дрожит подбородок.

Макар подходит вплотную. Поднимает левую руку, но не касается сразу, словно ждёт, что я отстранюсь. Я не отстраняюсь. Его ладонь ложится мне на щёку, и предательские слёзы всё-таки собираются под ресницами. До этого я держалась прекрасно. Нужно было всего лишь не быть нежным после жестокости.

Макар

На базе мне первым делом велят зайти в медпункт. Я собираюсь отмахнуться, но фельдшер уже знает, где и чем меня перевязывали, — Токарев успел передать вместе со сводкой. Можно спорить с лейтенантом о его излишней заботе, только рука действительно плохо слушается. Приходится снять куртку и сесть, пока мне объясняют, сколько времени понадобится, чтобы плечо перестало напоминать о себе при каждом движении.

Несколько дней без нагрузки на правую руку, перевязки, повторный осмотр. В остальном мне разрешают работать. В коридоре пытаюсь застегнуть рукав, теряю пуговицу и минуту смотрю на неё под скамейкой.

Вера подняла бы её. Не стала бы жалеть, просто сунула в карман и спросила, умеет ли командир пришивать пуговицы или это делают специально обученные люди. Я почти слышу её интонацию и злюсь на себя. Прошло всего несколько часов, а пустой коридор уже занят ею.

Токарев ждёт у нашего рабочего помещения. Это бывшая учительская в школе, которую приспособили под часть тылового узла. За стеной размещаются связисты, дальше склад; на подоконнике до сих пор стоит горшок с засохшей землёй. Я не называю это своим кабинетом, хотя все остальные давно привыкли. Здесь у меня стол, узкая койка за шкафом и дверь, которую иногда удаётся закрыть на десять минут.

— Дошли до медиков? — спрашивает лейтенант, провожая взглядом мою повязку, видимую над расстёгнутым воротом.

— Сам видишь, — отвечаю я, усаживаясь за стол и придвигая к себе донесения.

Он кладёт сверху ещё один лист. Из эвакуационного пункта подтвердили, что транспорт с гражданскими принят, людей разместили до следующей пересадки. Я пробегаю имена, хотя знаю, какое ищу. Соколова на месте. Никаких дополнительных отметок о состоянии. Значит, доехала нормально.

— Дальше им через центр помогут с билетами, — поясняет Токарев, опираясь пальцами о край стола. — Если понадобится уточнение по нашим пассажирам, контакт здесь, — добавляет он и показывает на номер внизу.

Я благодарю и перехожу к делам группы. Что-то приходится проверять дважды: ловлю себя на том, что прочитал абзац, а содержание не удержал. Раздражает не рассеянность сама по себе, а то, как легко она пролезает туда, где ей не должно быть места. К вечеру я прошу Токарева сверить со мной расчёт людей на завтрашние задачи. Не говорю, почему понадобилась лишняя пара глаз. Ему и так достаточно одного взгляда на мои записи.

Когда остаюсь один, достаю чистый лист и собираюсь набросать отчёт о сопровождении. Вместо него перед глазами стоит Вера у дверцы машины. Не плачущая, не умоляющая. Сердитая и бледная, с рюкзаком, который ей кто-то помог поднять. Мне гораздо удобнее было бы помнить её упрямство, но в память лезет то, как она забрала у меня свою руку.

С эвакуацией всё в порядке: Вера добралась до следующего пункта. С остальным такой ясности нет. Я мог отправить её домой, не наговорив лишнего, но почему-то решил выполнить оба дела одновременно.

Первую ночь почти не сплю. Плечо мешает повернуться, в соседней комнате негромко разговаривают, дважды вызывают к телефону. Даже когда всё стихает, тело остаётся настороже. На секунду проваливаюсь в сон и просыпаюсь от чужого крика, который существует только у меня в голове. Сажусь, упираюсь ногами в пол и долго разглядываю светлую полоску под дверью.

Вера не забрала с собой мои кошмары. В ту ночь рядом с ней я тоже просыпался; просто было на что отвлечься, кроме темноты. Поправить ей одеяло, проверить, не замёрзла ли, услышать сонное недовольное мычание, когда двигался слишком осторожно и всё равно будил. Сейчас я смотрю на вторую половину койки, где она никогда не лежала, и ощущаю её отсутствие с нелепой физической точностью.

На следующий день у меня уточняют обстоятельства засады. Я разбираю по минутам то, что успел увидеть, отделяю своё от услышанного потом. В отчёт не попадает ни геройства, ни красивого объяснения, почему погиб водитель. Есть повреждённая машина, время вызова, люди, которых успели вывести. Чем тщательнее я подбираю слова, тем сильнее злюсь на ту лёгкость, с которой утром подобрал слово для Веры.

Я назвал слабостью то, чего сам хотел. Помню, как подошёл к ней, как взял за руку. Никаких сомнений тогда не было.

После перевязки я пытаюсь заняться снаряжением, но слишком резко поворачиваюсь, и плечо отзывается так, что приходится зажмуриться. Сидящий напротив боец молча тянется помочь. Я отрезаю, что справлюсь, и вижу, как у него меняется лицо. Он ничего не сделал. Просто оказался рядом в неудачную минуту.

— Подожди, — останавливаю я его, прежде чем он успевает выйти. — Ремень придержи. И не принимай на свой счёт, я не на тебя злюсь, — добавляю, вытягивая здоровую руку.

Парень кивает без всяких многозначительных улыбок. Это даже хуже: он принимает мою резкость как привычное дело, которое не стоит обсуждать. Я не хочу, чтобы так стало на самом деле. Когда возвращается Токарев, отдаю ему часть задач, связанных с выходом на местность. У меня есть работа здесь. Доказывать пуле, что она попала в несговорчивого человека, смысла нет.

На третий день из центра сообщают: Вера доехала до Москвы, отец встретил, обещала показаться врачу. Новость приходит среди сведений о других эвакуированных. Я читаю весь список, а потом возвращаюсь к одной строке. Она дома. Два коротких слова должны были всё расставить по местам.