— Мне тяжело видеть, как ты мучаешься. Но я не собираюсь ревновать тебя к памяти, — отвечает она после раздумья, проводя пальцами по моей щеке.

Она не говорит, что понимает всё до конца. За это я люблю её сейчас ещё сильнее. Вера никогда не встречала Лену, не жила в том доме, не видела его после обстрела. Она сидит со мной в нашей спальне и не требует выбросить целую жизнь, чтобы ей досталось больше места.

— Я завтра позвоню и попрошу назначить встречу пораньше, — решаю я, кивая на телефон у лампы.

— Хорошо. Только сейчас не устраивай себе допрос до утра, — просит Вера, забираясь под одеяло и освобождая место рядом.

Я ложусь, но сон пока не идёт. Жена поворачивается ко мне, подкладывает ладонь под щёку. У неё след от подушки на виске и покрасневшие от недосыпа глаза. На свадебных снимках она была ослепительно красива; сейчас я смотрю на неё и с трудом сдерживаю желание разбудить весь дом признанием, хотя будить здесь, кроме неё, некого.

Вера

К вечеру я отправляю текст редактору. Последний абзац переписываю четыре раза: получается слишком торжественно для истории о людях, которые просто возят продукты одиноким старикам. Прежде казалось, что писать стоит только о том, от чего перехватывает дыхание. Теперь я думаю иначе.

Макар высовывается в дверь и молча демонстрирует тарелку. Я поднимаю палец: ещё минуту. Он ставит ужин на край стола и наклоняется прочитать заголовок. От близости его щеки и совершенно домашнего запаха жареного лука я окончательно теряю рабочий настрой.

— Если найдёшь опечатку, можешь гордиться собой, но вслух не говори, — предупреждаю я, закрывая ноутбук.

— Я пришёл кормить. Унижение противника в план не входило, — отвечает он, отодвигая мне стул.

Я забираю тарелку и иду за ним на веранду. Там ещё тепло; низкое солнце подсвечивает верхушки ив, на воде лежит длинная неровная дорожка. Макар садится рядом, и мы несколько минут молча едим, передавая друг другу хлеб. В сущности, ради таких вечеров и стоило выбирать жизнь за пределами бесконечного ожидания беды. Без причины наряжаться, без повода произносить большие слова. Сидеть с любимым человеком и знать, где лежит соль.

Сначала я принимаю его молчание за обычную усталость. Потом замечаю, что он уже доел, но продолжает держать вилку, рассматривая царапину на ручке.

— Что случилось? — спрашиваю я, откладывая свою тарелку.

— Ничего страшного. Токарев звонил, — отвечает Макар, кладёт вилку и откидывается на спинку стула.

Я не задаю вопросов о том, что он не может мне рассказать. С тех пор как он уволился, такие разговоры случаются редко и всякий раз оставляют его мыслями далеко отсюда. Люди, с которыми он служил, продолжают свою жизнь, и эта жизнь не становится безопасной только потому, что мы поселились возле озера.

— Всё думаешь, что должен быть с ними? — уточняю я, осторожно касаясь его локтя.

— Иногда. Сегодня рассказал ему про свадьбу, а потом поймал себя на том, что оправдываюсь, — признаётся он с досадой и трёт ладонью затылок.

Хочется немедленно сказать что-нибудь правильное, но я спрашиваю, что ответил Токарев. Макар усмехается раньше, чем начинает говорить.

— Спросил, почему его не пригласили. Сказал, что ради свадебного торта готов был бы выслушать даже мою речь, — передаёт он, и плечи у него понемногу расслабляются.

— Значит, мы задолжали ему торт. Когда приедет, испечём, — решаю я и придвигаю к нему вазочку с последним печеньем.

Макар накрывает мою руку, потом поднимается и начинает убирать посуду. Я помогаю. Вдвоём мы неплохо управляемся, даже если оба иногда тянемся к одной и той же чашке.

Позже идём на берег. Макар несёт плед и две кружки чая; я захватываю средство от комаров, потому что прошлый романтический вечер закончился моими претензиями ко всей местной фауне. Он расстилает плед на сухом месте, подальше от воды. Я устраиваюсь между его коленями, прижимаюсь спиной к груди и вытягиваю ноги. Он смеётся, когда я без спроса натягиваю на себя половину пледа.

— С таким мужем можно было бы рассчитывать и на целый, — замечаю я, оглядываясь через плечо.

— Муж хочет дожить до завтра с двумя ногами, а не отдать одну комарам, — возражает Макар, но всё-таки укрывает меня удобнее.

Сумерки постепенно съедают дальний берег. Наша веранда ещё видна: там горит лампа, которую он починил на прошлой неделе. Возле двери оставлены мои садовые перчатки, а у перил сушится его футболка. Дом обрастает нашими следами, и я уже не могу вспомнить, каким пустым он был в первый день.

— Ты не жалеешь, что мы здесь? — спрашивает Макар, проследив за моим взглядом.

— Сегодня — точно нет. А зимой я ещё намерена пожаловаться на снег и дорогу, — отвечаю я, откидывая голову ему на плечо.

Он целует меня в висок. Нам предстоит работать, ездить в город, заводить друзей. Когда-нибудь, если получится, растить детей. Этот дом нужен нам, чтобы было куда возвращаться, а не чтобы спрятать друг друга от всего на свете.

— Я ведь не хочу, чтобы ты всю жизнь закрывал меня собой, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Хочу, чтобы ты сам тоже остался живой и был рядом, — добавляю я, касаясь его лица.

Макар не отвечает сразу. В полумраке видно, как он сжимает губы, прежде чем едва заметно кивает. Раньше я приняла бы эту паузу за упрямство. Теперь понимаю: он действительно обдумывает услышанное, вместо того чтобы отмахнуться удобным обещанием.

— Постараюсь помнить, — говорит он, берёт мою кружку и ставит рядом со своей.

Я сама тянусь к нему. Его ладонь ложится мне на затылок, пальцы запутываются в волосах. Поцелуй начинается почти лениво, но вскоре мне приходится опереться рукой о его плечо. Макар улыбается у самых моих губ; я люблю это мгновение, когда он ещё собирается что-то сказать и вдруг передумывает.

Озеро понемногу темнеет, а мы задерживаемся на берегу дольше, чем собирались. Мне тепло под пледом, хотя вечерний воздух уже касается щёк прохладой. Макар держит меня близко, и между нами не остаётся ни недоговорённого утреннего спора, ни тревожного телефонного разговора. Они не исчезают из жизни; просто сейчас мы выбираем побыть мужем и женой, которым по-прежнему трудно оторваться друг от друга.

Когда собираемся домой, я едва нахожу сброшенную туфлю. Макар светит телефоном, придерживая плед под мышкой, и с нарочитой строгостью наблюдает, как я стряхиваю с подола траву.

— Что? — спрашиваю я, заметив его улыбку.

— Ничего. Очень тебя люблю, — отвечает он, подаёт мне руку и помогает подняться.

На веранде мы сталкиваемся в дверях, потому что каждый пытается пропустить другого. Я смеюсь, он притягивает меня к себе на короткий поцелуй, и только потом мы наконец входим. Ноутбук на столе мигает новым письмом, в чайнике осталось ровно на две чашки. Я включаю свет и зову Макара помочь найти печенье. У нас впереди целый вечер, который можно потратить на что угодно, и это до сих пор кажется мне роскошью.

Пять лет спустя

Озеро

Вера

Сквозь сон я слышу смех и сперва сердито натягиваю одеяло на голову. Потом узнаю голос дочери и выбираюсь из своего укрытия. Алина смеётся так заразительно, что сердиться на неё дольше минуты совершенно невозможно.

Макарова половина кровати пуста. На стуле нет его старых джинсов, у двери исчезли крошечные розовые сандалии. Значит, он опять встал вместе с дочерью и увёл её вниз, чтобы не разбудила меня. Вчера они договаривались посмотреть уток до завтрака. Трёхлетний человек давно имеет собственное мнение по всем семейным вопросам.

Набрасываю халат и выглядываю с веранды. Они на причале: Алина сидит между коленями Макара и водит мокрым пальцем по доске. Он держит её за пояс и следит за рисунком с такой серьёзностью, словно дочь подписывает документ государственной важности. Калитка на дорожке к воде закрыта за ними; Макар поставил её, когда Алина научилась бегать.