Лейтенант отвечает по порядку. Двух увезли раньше, с теми, кто смог пройти по запасной дороге; остальных сверили по списку. Пропавших среди наших гражданских нет. Про погибшего водителя он говорит тише, хотя Вера стоит достаточно близко и всё равно слышит. Она опускает голову, сжимая лямку рюкзака. Мне нечем смягчить это известие. Я и сам ещё не успел осознать, что мужчина, у которого утром просил не отставать от головной машины, больше никуда не поедет.

— Мне надо знать, когда будет связь с пунктом, — говорю я Токареву, возвращая ему рацию после короткого доклада.

— Позову. До утра отсюда никого не поведут, — отвечает он и кивает на приоткрытую дверь, за которой шуршат упаковками перевязочных средств.

Вера идёт за мной. Хочется сказать, чтобы села и отдохнула, но стоит мне открыть рот, как она предупреждающе поднимает брови. Видимо, лимит моих приказов для неё на сегодня исчерпан. С этим можно было бы поспорить, если бы я не видел, как упрямо она прижимает рюкзак к себе. Ей нужно занятие; без него начнёт трясти ещё сильнее.

Фельдшер предлагает снять куртку и негромко ругается, увидев повязку. Не из-за Веры — та сделала всё, что могла в ангаре. Из-за меня: я успел пропитать её кровью, пока помогал разгружать оставшуюся машину. Вера мгновенно распрямляется, словно ругали её, и я впервые за вечер почти улыбаюсь.

— Это он её растревожил, — говорит она, показывая на меня подбородком. — Пока шли, совершенно не берег руку, — добавляет с такой обидой, будто я испортил аккуратно отремонтированную ею вещь.

— Он сейчас посидит смирно, — обещает фельдшер и ставит передо мной табурет, не оставляя возможности притвориться занятым.

Рана оказывается поверхностной, хотя выглядит отвратительно. Пуля задела правое плечо по касательной; мне в который раз за сегодняшний день повезло. После обработки и новой повязки рука всё ещё болит, зато кровь больше не сочится по коже. Фельдшер объясняет ограничения и велит показаться на перевязку утром. Я киваю, получаю в ответ недоверчивый взгляд и киваю ещё раз, уже без попытки подняться посреди его слов.

Вера достаёт из рюкзака футболку, порванную при выходе из машины, и теребит грязный край. На ней самой куртка поверх топа; в доме холоднее, чем кажется с улицы. Я прошу принести ей что-нибудь сухое, а фельдшер тем временем усаживает на моё место и проверяет её плечо, голень, спрашивает о головокружении. При мне она держалась бодрее. Здесь, когда можно перестать изображать стойкость, отвечает тихо и смотрит в пол.

Он не находит ничего, что требовало бы срочно вывозить её отдельно, но напоминает о наблюдении и отдыхе. И никаких подвигов.

— Это вы ему скажите, — бурчит Вера, застёгивая куртку после осмотра. — Я сегодня уже наработалась героем, — поясняет она, бросая на меня косой взгляд.

Фельдшер приносит ей чистую широкую футболку из вещей для эвакуируемых. Она исчезает за ширмой, а я отворачиваюсь к заставленному сумками столу. Возле стены пожилая женщина придерживает цветок в пластиковой миске. Самое дорогое, что ей удалось спасти.

В маленькой комнате нам отводят место у дальней стены. Остальные устраиваются в бывшей гостиной; Веру оставляют здесь, чтобы после сотрясения она могла немного поспать в тишине. На полу сухо, оконный проём со двора закрыт плотным щитом. Дверь не запирается, зато её можно притворить, и есть уцелевшая кушетка с довольно чистым матрасом. Я раскладываю поверх выданные одеяла и стараюсь не морщиться от каждого движения.

— На втором одеяле будешь сидеть ты, — заявляет Вера, когда я собираюсь передать его ей, и придерживает край ладонью.

— Мне оно не нужно, — отвечаю я, проверяя, достаточно ли места осталось у стены.

— Прекрасно. Тогда я тоже посижу на полу, — возражает она и делает движение, будто действительно собралась сесть на доски.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В большой комнате кто-то громко просит найти зарядку, потом двое начинают выяснять, одинаковые ли у них телефоны. На фоне этих вполне мирных звуков наше упрямство выглядит особенно нелепо. Я сдаюсь первым, сажусь на край кушетки и получаю вторую половину одеяла на колени.

Вера не торжествует. Просто устраивается рядом, оставляя между нами ладонь свободного места, и выдыхает так глубоко, будто до сих пор боялась занять слишком много воздуха. В её волосах застряла белая пыль. Я заметил её ещё в ангаре, но теперь могу осторожно стряхнуть. Вера замирает под моей рукой.

— Там что-то есть? — спрашивает она, пытаясь посмотреть вверх, будто сможет разглядеть собственную макушку.

Вера

Просыпаюсь от того, что мне холодно в спину. Первое движение — нащупать край одеяла, второе — проверить, здесь ли Макар. Его нет рядом. Он сидит на низком стуле у двери, уже одетый, и, наклонив голову, застёгивает ремешок часов. Правой рукой двигает осторожно. Я смотрю на этот жест, ещё не понимая, почему от самого обычного утреннего занятия делается тревожно.

Ночью всё казалось проще. Не легче и не безопаснее, а именно проще: можно попросить обнять, можно признаться, что страшно, и не получить в ответ раздражённый приказ. Теперь между нами всего несколько шагов, но я уже не уверена, что имею право их пройти.

— Доброе утро, — говорю я и подпираю ладонью щёку, стараясь не выдать, как внимательно жду ответа.

— Проснулась? Через час начнут собирать людей, — отзывается Макар, поднимая на меня взгляд, и сразу переводит его на свёрнутую куртку у моих ног.

Я сажусь слишком быстро. Голова напоминает о себе неприятной тяжестью, и приходится переждать, прежде чем потянуться к одежде. Он делает движение ко мне, но останавливается. Заметил, что мне нехорошо, и всё-таки остался у двери.

— Ты давно не спишь? — спрашиваю я, просовывая здоровую руку в рукав.

— Достаточно, — отвечает он, прижимая часы к запястью, хотя застёжка уже закрыта.

Хочется пошутить, что на вопросы у военных выдают ограниченное количество слов. Не решаюсь. Аккуратно ставлю правую ногу на пол; голень ноет меньше, чем после вчерашнего перехода.

Макар всё-таки подходит и ставит рядом кружку с водой. Не касается меня. Я беру кружку обеими руками и делаю два глотка, чтобы не спрашивать сразу то, что уже стоит между нами.

— Вера, нам нужно поговорить о вчерашнем, — начинает он наконец и отступает к стене, оставляя мне пространство, в котором я совсем не нуждаюсь.

— Давай. Только нормальными словами, — прошу я, ставя кружку на пол, и сцепляю пальцы, чтобы они не дрожали у него на виду.

Макар смотрит на щит, закрывающий окно. Снаружи кто-то проверяет двигатель: гул поднимается, стихает, снова поднимается. Я успеваю сосчитать три таких попытки, прежде чем он отвечает.

— Вчера я позволил себе слабость. Сейчас ты уедешь, и лучше оставить всё здесь, — говорит он ровно, но здоровая рука сжимается возле ремня.

Мне становится жарко. Так жарко, что хочется стащить куртку и распахнуть окно, которого здесь даже нет. Я ещё держусь за его формулировку, ищу в ней спасительное объяснение. Может, он говорит о своей ране, о том, что заснул, пока другие дежурили? Но Макар смотрит прямо на меня. Ошибиться не получается.

— Слабость — это я? — уточняю я, и собственный голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

— Это мой поступок, — отвечает он после паузы, будто разница должна меня утешить.

Я медленно встаю. Нет никакого эффектного порыва: нога болит, одеяло цепляется за ботинок, приходится наклониться и освободить его. Почему-то эта возня унижает сильнее, чем его слова. Хочется красиво отвернуться, выйти с прямой спиной, а вместо этого я стою перед ним с растрёпанными волосами и не могу найти второй носок.

Макар поднимает его с пола. Я принимаю, не благодаря, и вижу, как у него дёргается щека.

— Вчера ты так не думал, — произношу я, надевая носок и поднимаясь снова. — Или думал, а я была слишком занята, чтобы заметить? — добавляю и всё-таки смотрю ему в лицо.