— Ты могла сначала связаться со мной, — говорю я, когда она заканчивает, и сам слышу, насколько неудачно выбрал претензию.

— Через центр? Я просила передать, что хочу поговорить. А твоего номера у меня нет, — отвечает Вера, глядя прямо на меня. — Ты ведь его не оставил, — добавляет после короткой паузы и кладёт бумагу на стол.

Вчерашний черновик лежит в телефоне во внутреннем кармане. Собирался предложить связаться, да только Вера этого не знает.

— Не оставил, — соглашаюсь я, отводя взгляд к её рюкзаку.

Она ждёт. Я рассматриваю заевший бегунок на молнии и думаю, что мог дать ей номер у машины. Тогда мы говорили бы сейчас о чём-нибудь другом.

— Я испугался, когда услышал, что ты приехала, — признаюсь я, возвращаясь к её лицу. — Дорога, этот район... Ты помнишь, чем закончился прошлый выезд, — заканчиваю тише, увидев, как она напряглась.

— Помню. Поэтому оформляюсь через центр и собираюсь работать в тыловом узле. Меня никто не посылает туда, где я не имею права быть, — отвечает она, убирая руки со стола. — Но если ты не хочешь меня видеть, скажи именно это, — просит Вера и опускает взгляд впервые с начала разговора.

Я подаюсь к ней. Вера замирает, и я останавливаюсь с протянутой рукой. Не хочу, чтобы она снова отстранилась, как у машины.

— Хочу. Я очень хотел тебя увидеть, — произношу я и наконец беру её за руку.

Вера выпускает воздух, будто до этого задерживала его всё время, пока шла из машины сюда. Её ладонь ложится в мою, но она не улыбается. Поднимает глаза, полные слёз, и сердито моргает, стараясь с ними справиться. Я смотрю на неё и вспоминаю утро перед отъездом с такой ясностью, что становится стыдно физически.

— Я не должна была приезжать, чтобы это услышать, — говорит она, высвобождая пальцы и проводя ладонью под глазами.

— Не должна была, — подтверждаю я и остаюсь сидеть, не пытаясь вернуть её руку прежде, чем закончит.

Она говорит, что скучала. Дома было трудно, отец помог, врачи тоже, но желание увидеть меня осталось. Веру смущает признание, что на работу в центре согласилась не только ради самого дела. Мне трудно скрыть, как я этому рад.

— Я тоже скучал, — отвечаю я, когда она умолкает. — И повёл себя с тобой скверно. Сначала утром, потом всё это время, — добавляю, глядя, как она теребит манжету.

Вера встаёт. На секунду я уверен, что собирается уйти, и тоже поднимаюсь. Она делает шаг ко мне, упирается ладонями в грудь и опускает голову. Я обнимаю осторожно, помня о её плече. От неё пахнет дорожной пылью, мылом и чем-то знакомым, что я безуспешно пытался вспомнить в пустой комнате.

Она начинает плакать уже в мою куртку. Тихо, с досадой на собственные слёзы; я чувствую, как напрягается у меня под руками, пытаясь остановиться. Ничего не требую. Глажу по спине и держу рядом, пока сама не поднимает лицо.

— Вид у меня теперь совершенно убедительный, — замечает Вера, криво улыбаясь и промокая щёки салфеткой из кармана. — Сразу видно, опытный волонтёр, справляется с любой нагрузкой, — добавляет она и хмыкает сквозь последний всхлип.

— Сначала чай. Потом будешь убеждать кого угодно, — отвечаю я и невольно улыбаюсь, всё ещё придерживая её за локоть.

Нахожу кулер, беру у сотрудницы центра две кружки. Пока наливаю воду, замечаю в стекле двери собственное отражение: плечи наконец опустились, даже лицо другое.

Она с аппетитом ест печенье. Оказывается, с утра боялась отойти: вдруг я приду, не найду и исчезну. Я остаюсь рядом, пока она доедает.

Потом разбираемся с ближайшими днями. Центр действительно оформляет её для работы с заявками и материалами об эвакуированных; местному медику ещё нужно подтвердить, что нагрузки ей подходят. Поселят в гражданском корпусе, через двор от приёмной. К моим служебным помещениям у неё свободного доступа не будет, да он и не нужен для её работы.

— Если думаешь, что я теперь буду сидеть у ворот с бутербродами, то очень зря, — предупреждает Вера, заметив, как внимательно я читаю её направление. — У меня есть собственный график, — добавляет и забирает лист из моих рук.

— Бутерброды жалко, — замечаю я, и она смотрит на меня с таким изумлением, будто впервые обнаружила способность шутить.

Смех получается короткий, но после него разговаривать легче. Она диктует номер, и я сразу звоню, чтобы сохранила мой. Вера подписывает контакт просто: «Макар». Несколько секунд смотрит на экран и убирает телефон в карман.

— Если занят и не отвечаешь, я могу написать? — спрашивает она, уже без прежней колкости, и проверяет, плотно ли закрыла молнию.

Вера

На столе перед Макаром лежат мой паспорт, заключение врача и два листа, которые я уже начинаю ненавидеть. Вчера главным было увидеть его. Сегодня выясняется, что для жизни рядом нужно ещё правильно заполнить графу о временном проживании.

После вчерашнего примирения трудно видеть Макара собранным и чужим, в застёгнутой до воротника форме. Он замечает мой взгляд и откладывает ручку.

— Решение ещё можно изменить. Ближайший транспорт в тыл уйдёт послезавтра, — напоминает он, подвигая паспорт ко мне.

— Я умею читать расписание. И решение принимала, когда оформляла выезд, — отвечаю я, пряча документ в карман и удерживая желание обидеться на сам вопрос.

— Здесь ты остаёшься сотрудником гуманитарного центра. Мои бойцы не будут возить тебя на задания, а я не стану подписывать за тебя чужие разрешения, — продолжает Макар, постукивая пальцем по нижнему листу.

В списке разрешённых работ всё, о чём мы говорили вчера: учёт заявок, помощь на выдаче, связь с родственниками эвакуированных. Тексты после проверки, без лиц и адресов, по которым можно навести удар. Настоящая работа, на которую меня приняли отдельно от него.

— А если мы поссоримся? Мне сразу собирать рюкзак? — спрашиваю я и, несмотря на решимость, сжимаю колени под стулом.

Макар отводит глаза к окну. Мне хватает этой паузы, чтобы понять: вопрос попал туда, куда я целилась.

— Нет. Это не должно зависеть от наших ссор, — отвечает он наконец и возвращает мне второй экземпляр договора.

— Тогда договорились. Правила безопасности выполняю. Твоё настроение угадывать не обещаю, — произношу я уже спокойнее, а он коротко проводит ладонью по лицу, пряча улыбку.

Плечо позволяет обычную нагрузку, сотрясение больше не отзывается тошнотой, голень почти не болит. На слове «почти» Макар настораживается. Врач велел увеличивать нагрузки постепенно, и длинную пробежку он вычёркивает. Даже обидно: я уже представила, как мужественно её переживу.

В половине шестого за стеной роняют ведро, и я вскакиваю раньше будильника. В моей комнате тесно, зато ключ от двери лежит под телефоном. Вчера я несколько раз его проверила. Сюда можно вернуться, закрыться и остаться одной — оказывается, это важно, даже когда любишь.

Макар ждёт у крыльца. Без автомата через плечо он кажется непривычно домашним, хотя на поясе у него рация, а взгляд всё время возвращается к воротам.

— На прогулку в таком виде? — спрашивает он, разглядывая шнурки, которые я второпях завязала огромными петлями.

— Это модно. В Москве ты бы ничего не понял, — отзываюсь я, но всё-таки присаживаюсь на ступеньку и перевязываю ботинки.

Мы переходим на лёгкий бег. Меня раздражает осторожность Макара, пока я не замечаю, как он бережёт собственное правое плечо. Мы оба здесь с ограничениями, просто он носит свои молча. Темп позволяет мне отвечать на вопросы, а перед самым поворотом он сам переходит на шаг.

На обратном пути он показывает вход в укрытие, запасной проход между зданиями и место сбора гражданских. От главного корпуса туда можно добраться, не выходя на открытый двор. Я запоминаю поворот у трубы, а он заставляет меня показать маршрут самой.

— Если меня рядом не будет, за кем пойдёшь? — уточняет Макар, остановившись у неприметной металлической двери.

— За ответственным от центра. А если потеряюсь — вернусь к последней точке сбора, не побегу тебя искать, — отвечаю я, повторяя вчерашний инструктаж уже без раздражения.