Вера

С хлеба приходится стряхивать пыль. Я провожу ладонью по серой корке, понимаю, что только размазываю грязь, и переворачиваю буханку чистой стороной к женщине. Она берёт её обеими руками, словно я протягиваю что-то хрупкое, и прячет за пазуху. Пакетов у нас больше нет.

Над входом в подвал ещё держится вывеска «Продукты». Буква «ы» висит отдельно, на проволоке, и постукивает о кирпич каждый раз, когда с пустыря тянет ветром. Четвёртый день ловлю себя на том, что прислушиваюсь к этому стуку. Пока могу различить его среди далёких разрывов, мне кажется, здесь ещё не совсем страшно.

— Доченька, а это точно на двоих? Мне ещё соседке надо, она по лестнице не поднимется, — напоминает старушка в выцветшем платке, не отводя глаз от коробки.

— На двоих. И сахар возьмите, я положила два пакетика, — отвечаю я, придвигая свёрток к её ладони, чтобы она могла проверить сама.

— Ты бы тоже ехала. Молодая ведь. У тебя мама, наверное, места себе не находит, — говорит старушка и вдруг удерживает мою руку.

Я привычно собираюсь улыбнуться, но на этот раз не успеваю. Мама умерла пять лет назад, и отвечать об этом среди коробок с хлебом почему-то совершенно невыносимо.

— Папа волнуется. Я ему вечером позвоню. Вам помочь дойти до ступенек? — спрашиваю я, осторожно высвобождая пальцы.

Она качает головой и отходит, прижимая свёрток к груди. Я смотрю ей вслед чуть дольше, чем нужно. Папе обещан звонок ещё со вчерашнего дня. Последнее моё сообщение он прочитал ночью: «У нас спокойно, я поела». Ни первое, ни второе тогда не было правдой.

Меня зовут Вера Соколова, мне двадцать два года, и ещё совсем недавно самым убедительным доказательством моего упрямства был спор с преподавателем на защите диплома. Журналистика, хороший текст, право задавать неудобные вопросы — всё это казалось важным и серьёзным. Сейчас важнее выяснить, почему машина с водой не дошла до дальнего укрытия.

Сюда я приехала с группой гуманитарного центра. Прошла инструктаж, расписалась в нескольких листах, честно выучила, куда бежать при обстреле. Оказалось, знать дорогу к укрытию и заставить себя сделать первый шаг — разные умения. В первый день я застыла у машины, прижимая к животу ящик тушёнки, и водитель буквально втолкнул меня под лестницу. Теперь я двигаюсь быстрее. Очень хочется считать это смелостью, хотя, возможно, я просто успела привыкнуть.

По вечерам пишу в маленький блог «Голос изнутри». У него триста подписчиков, среди которых папа, две мои бывшие однокурсницы и несколько людей, которых я никогда не видела. Мне хочется, чтобы они знали про Надю, которая отмечает выданный хлеб огрызком карандаша, и про мальчишку, берегущего единственный чистый носок для потерянного котёнка. Я не называю адресов, не показываю позиции и спрашиваю разрешения прежде, чем снять чьё-то лицо. Координатор объяснил это ещё до выезда, а после первой ночи под обстрелом повторять не понадобилось.

— Вер, оставь телефон. Они уже подъехали, — зовёт Надя, поправляя сползающий рукав кофты.

Я убираю аппарат в застёгнутый карман. Экран треснул ещё вчера, когда рюкзак упал с борта, но пока работает. На нём непрочитанный вопрос папы: «Ты когда домой?»

Во двор заходят трое военных. Один сразу спускается к людям, второй остаётся у угла здания, а старший подходит к нашему столу.

— Кто здесь отвечает за раздачу? — спрашивает он, переводя глаза с Нади на меня.

— Мы от центра. Координатор с машинами, — отвечаю я и показываю бейдж, хотя он уже смотрит на лестницу.

— Раздачу заканчивайте. Людей поднимаем и вывозим, дальше оставаться нельзя, — говорит офицер, поднося к уху трескучую рацию.

До этого слова «дальше нельзя» звучали по нескольку раз в день и означали то одну улицу, то конкретный час. Сейчас по тому, как его товарищ торопит очередь, я понимаю: он пришёл не предупредить на будущее.

— На всех хватит мест? Внизу ещё лежачая женщина, — спрашиваю я, придерживая картонную крышку, которую подхватывает ветер.

— Её вынесут. С вами кто-нибудь ещё? — уточняет он уже нетерпеливо.

Надя называет двоих водителей. Я вспоминаю дальний подвал и быстро заглядываю в тетрадь. Двенадцать фамилий, записанных вчера при свете фонарика. Среди них три детских. Воду туда обещали доставить утром, но машина повернула обратно после обстрела.

— На окраине остаются люди. Они не знают, что нужно выходить, связь туда не пробивается, — говорю я, протягивая ему лист.

Он забирает тетрадь, сверяется с чем-то у себя и задаёт Наде два коротких вопроса. Я успеваю обрадоваться: сейчас пошлёт машину, и всё решится без моего привычного желания спорить со всем миром.

— По этому адресу уже передали. Сбор у школы, их должны вывести через задний проход. Вы едете с этой группой, — говорит офицер и возвращает записи, указав подбородком на людей у машины.

— Должны или вы точно знаете, что вывели? — уточняю я, слыша, как неприятно повышается мой голос.

— Сейчас выясняют. Оставаться вам нельзя, — повторяет он, уже не отводя взгляда.

— Я не оставлю их без воды, если туда никто не дошёл, — отвечаю я и сразу чувствую, как стыдно звучит эта красивая фраза рядом с реальными носилками.

Офицер замечает, что я собираюсь обойти стол, и придерживает меня за локоть. Я дёргаюсь прежде, чем успеваю подумать. Не от боли — от внезапного ощущения, что за меня опять всё решили.

— Не хватайте меня, я вас слышу, — говорю я сквозь зубы, глядя на его руку.

Он отпускает сразу, а я остаюсь стоять с нелепо поднятым плечом.

— Тогда услышьте до конца. Если вы исчезнете, мы будем искать ещё и вас. Это люди и время, — произносит он без прежнего нажима, отчего становится только хуже.

Я отворачиваюсь к коробкам. Мне хочется ответить, что я не просила меня спасать. Но рядом двое бойцов осторожно выносят женщину, укрытую одеялом до подбородка, и сказать подобную глупость вслух уже не получается.

Надя сворачивает листы, подбирает карандаш и кладёт остатки хлеба в сумку. У неё здесь жила сестра, она знает дворы и проходы лучше, чем я — район, в котором выросла. Сегодня утром в дальнем подвале она оставила соседского мальчишку, пока искала его бабушку.

Глава 2

Макар

Она не отпускает мой рукав, хотя глаза уже закрыты. Приходится укладывать её на носилки вместе со своей рукой и ждать, пока фельдшер по одному разожмёт пальцы. На костяшках кровь, под ногтями бетонная пыль. Я успеваю подумать, что ногти обломаны совсем коротко: пыталась выбраться сама.

— Плечо левое, нога была зажата обломком, сознание теряла. Сколько пролежала, точно не скажу, — докладываю я, отступая, чтобы не мешать.

Фельдшер уже слушает девушку, одновременно задавая вопросы мне и санитару. У него получается не путаться в ответах. Я такой способности за двенадцать лет службы не приобрёл: когда трое говорят разом, первым делом хочется приказать всем замолчать.

— На улицу выйди, Макар, ты весь проход занял, — говорит он, поднимая на меня усталые глаза.

Я должен выйти. Вместо этого смотрю на серое пятно у неё на виске и пытаюсь вспомнить, ударилась ли она головой, когда мы проходили через пролом. Нет. Я закрывал её собой. Но спрашивать всё равно тянет, и фельдшер, заметив это, добавляет, что врач сейчас осмотрит её полностью. Только после этого я освобождаю дверь.

Во дворе позднее солнце режет глаза. Прошло меньше часа с тех пор, как мы вернулись с позиций, но я успел покрыться пылью поверх старой грязи. Хочется снять бронежилет и встать под воду. Вместо этого проверяю связь и зову Токарева.

— Гром, слышу. Всех, кто оставался, вывели к машинам. По списку сходится, — отвечает он после короткого треска, и я наконец позволяю себе прислониться к стене.

Токарев перечисляет фамилии, сверяясь со списком. Лейтенант умеет навести порядок там, где я уже начинаю ругаться, и сейчас его ровный голос успокаивает. Мне предстоит доложить за группу, решить вопрос со сменой и забрать людей из двора, где всё ещё небезопасно.