— Принято, — коротко отвечает лейтенант, но расслабляется лишь тогда, когда я возвращаюсь к схеме разгрузки.

Днём Вера выходит уточнить списки у приехавшего водителя. Я уже набираю воздуха, чтобы вмешаться, но прикусываю язык. Она разбирается сама, а я занимаюсь проездом. Отказ Алине тоже не мешает закончить общие дела: документы и ответ по расходникам передаю через дежурного. Вечером всё сдано, и я наконец иду в гражданский блок. Стучу к Вере тише, чем собирался.

Вера

Просыпаюсь от того, что рядом становится холодно. Макар сидит у стола, повернувшись ко мне спиной. Лампа освещает край его руки и белую полоску бумаги, которую он держит между пальцами. Сначала думаю, что это записка, но потом различаю глянцевый угол фотографии.

До рассвета далеко, за стеной перестали разговаривать. Макар наклоняется вперёд, словно хочет встать, и остаётся на месте. Я смотрю на его затылок, не решаясь позвать.

— Макар, тебе плохо? — спрашиваю я наконец, приподнимаясь на локте.

Он закрывает фотографию ладонью. Это задевает меня раньше, чем я успеваю подумать. Кого он там прячет?

— Нет. Разбудил тебя? — отзывается он и поворачивает голову, не поднимая глаз.

— Я замёрзла без тебя, — отвечаю я, натягивая на плечи кофту.

Он порывается вернуться, но я сажусь на соседний стул. Фотографии не касаюсь, хотя любопытство так и тянет посмотреть.

— Ты вчера сказал, что хорошее может снова закончиться. Что случилось тогда? — спрашиваю я, стараясь не звучать так, будто беру интервью.

Макар трёт переносицу и долго смотрит на погасший экран телефона. Потом разворачивает снимок ко мне. На нём молодая женщина в смешной вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Она улыбается не фотографу, а кому-то за его плечом. Снимок старый, потёртый на сгибе; лицо осталось целым, будто пальцы каждый раз обходили его стороной.

— Лена. Моя жена, — произносит он негромко и поправляет фотографию, лежащую чуть наискосок.

Я подозревала, что у его страха есть имя, и всё равно готовой не оказываюсь. Он разворачивает снимок ещё немного; пальцы выдают то, чего он не позволяет лицу.

— Расскажешь о ней? — прошу я, переводя взгляд со стола на его лицо.

— Мы познакомились, когда я учился в училище. Она приезжала к подруге. Я целый вечер старался сказать что-нибудь умное, а в итоге помог донести сумки и забыл спросить номер, — рассказывает Макар, и у него едва заметно меняется рот, будто он помнит, как тогда над собой ругался.

Он рассказывает, что Лена покупала чашки по одной: целый сервиз казался скучным. Что всегда мёрзла и забирала его свитер. Я смотрю на смешную шапку, и женщина с фотографии становится ближе; наверное, ещё и сердилась, когда он задерживался.

— Через год поженились. Я тогда решил, что всё устроилось. Служба, дом… Даже смешно, как легко это было решить, — продолжает он, проводя ногтем по белому краю снимка.

Он замолкает. Я почти спрашиваю, не принести ли воды, лишь бы встать, но заставляю себя остаться.

— Она погибла пять лет назад. Была на седьмом месяце. Мы ждали сына, — говорит Макар, уже не глядя ни на меня, ни на фотографию.

Лампа слегка гудит. Никогда раньше не замечала этого звука, а теперь он кажется невыносимым. Хочется выключить её, остановить время, сделать хоть что-нибудь, чтобы не сидеть с пустыми руками. Вместо этого я кладу ладонь на стол рядом с его рукой. Не сверху. Пусть возьмёт, если захочет.

— Я был на задании. Дом попал под обстрел. Когда доехал, спасатели уже работали, но до нашей квартиры ещё не добрались, — продолжает он тихо, с остановками, будто выбирает, какую часть воспоминания сможет вынести вслух.

Я смотрю на его пальцы. На костяшках светлеют старые следы, которых раньше я не замечала среди других шрамов. Макар сжимает руку, словно тоже вспоминает о них.

— Я помогал разбирать. Звал её, хотя мне уже говорили… Я нашёл её сам. Она была мёртвая, Вера. И он тоже, — заканчивает он, выдохнув последние слова почти беззвучно.

Придвигаю стул. Ножка скребёт по полу, и от нелепого шума хочется заплакать. Макар поворачивается ко мне; у него такое лицо, что я сразу забываю приготовленные слова.

— Ты не обязан рассказывать дальше, — произношу я и протягиваю ему руку.

Он берёт её слишком крепко. Потом замечает это, ослабляет пальцы и вдруг прячет лицо в мою ладонь. Я встаю, обнимаю его за плечи. Макар сначала застывает, словно прикосновение застало его врасплох, а потом наклоняется ко мне. Его дыхание сбивается. Он пытается выровнять его, сердится на себя, и от этого становится только хуже.

— Я должен был вывезти её раньше. Не ждать, пока всё станет совсем плохо. Мы говорили об этом, я обещал разобраться с дорогой, — выговаривает он мне в кофту, цепляясь за ткань у талии.

В голове всплывают чужие утешения, которые мне говорили после смерти мамы. Она не мучилась. Так лучше. Держись, ты молодая. Я ненавидела каждое, хотя понимала, что люди хотят помочь. Теперь сама стою в нескольких словах от такой же бесполезной жестокости.

— Я не знаю, что тогда можно было сделать. Меня там не было, — отвечаю я, гладя его по затылку.

Он поднимает голову. В мокрых глазах мелькает удивление, и я глажу его щёку, не зная, что ещё сказать.

— Но ты поехал к ней, как только смог. Ты искал её. Ты любил их, Макар, — добавляю я, удерживая его лицо ладонями, чтобы он видел, что я не просто заполняю тишину.

Он дышит тяжело, с приоткрытым ртом, будто только что вернулся с долгого подъёма. Я убираю со стола пустую чашку, наливаю воды из бутылки. Стакан он принимает обеими руками. Я опускаю глаза: ему явно неприятно, что я смотрю на дрожащие пальцы.

— Когда тебя нашли под завалом, я увидел её. На секунду, но хватило, — признаётся Макар, опуская стакан на стол.

От его слов внутри неприятно холодает. Мне хочется спросить, кого он видит теперь, когда целует меня. Вопрос постыдный рядом с таким горем, но он возникает, и я ничего не могу с ним сделать. Макар замечает, как меняется моё лицо.

— Ты другая. Я не потому с тобой, что хочу что-то вернуть, — говорит он, проведя большим пальцем по моему запястью.

Я киваю не сразу. Вспоминаю наши споры, его редкий смех, то, как слушал мой рассказ о женщине с записной книжкой. Тогда он смотрел именно на меня.

— Я боюсь потерять именно тебя. И каждый раз делаю всё, чтобы ты сама ушла, — продолжает Макар с горькой усмешкой, которую я вижу чаще, чем хотела бы.

Макар

Вера приходит с телефоном в руке. Садится, тут же встаёт и проходит к окну. Я откладываю бумаги, ожидая, пока она повернётся.

— Отец едет сюда. Вернее, в город, где у центра пересадочный пункт. Я отправила адрес, — говорит она наконец, глядя на тёмный экран.

— Когда будет? — уточняю я, придвигая ей стул.

— Послезавтра утром. Он уже купил билет. Я не стала спорить по телефону, иначе мы опять наговорили бы друг другу лишнего, — отвечает Вера и садится, положив руки на колени.

Обо мне отец знает. О том, насколько близко к опасному району она работает, Вера старалась не говорить. Теперь он позвонил координатору, а дочь объяснила остальное. Не могу осуждать его желание приехать.

— Я поеду с тобой. Если согласуют выезд, — говорю я, беря её за руку.

Она смотрит на меня с таким облегчением, что я крепче сжимаю её руку.

— Только не начинай говорить, что никому меня не отдашь. Он и так уверен, что я совсем потеряла голову, — просит Вера, слегка сжав мои пальцы.

— Постараюсь не подтвердить это в первые пять минут, — обещаю я, и она выдыхает что-то похожее на смех.

К вечеру получаю разрешение на короткий выезд с плановым транспортом в тыловой узел. Токарев принимает дела, записывает, когда я должен выйти на связь. В назначенное утро выезжаем; Вера засыпает у меня на плече. Я смотрю на мелькающие за окном целые дома и пытаюсь представить разговор, который нам предстоит.