Врач приходит через несколько минут. Объясняет коротко, без особенного сочувствия в голосе, за которое я ему благодарен: операция закончена, повреждение серьёзное, ближайшие дни требуют наблюдения. Я слышу слова о лёгком, кровопотере и дренировании. Запоминаю не всё. Достаточно того, что трубки нельзя трогать, а попытка встать сейчас не сделает меня крепче.

— Сколько я здесь? — спрашиваю я, дождавшись, когда он закончит осмотр.

— Вас привезли вчера. Сегодня будем смотреть по состоянию, — отвечает врач, записывая что-то в листе у кровати.

Вчера. Для меня между камнями и белым потолком прошло несколько мгновений. Для Веры — целая ночь, о которой я ничего не знаю.

— Я хочу, чтобы ей сообщали обо мне. Вере Соколовой, — говорю я медленно, стараясь произнести фамилию отчётливо.

Врач уточняет, кому разрешаю передавать информацию. Отвечаю на вопросы, называю её ещё раз. Удивительно, сколько сил может потребовать простая просьба, если уже не спрячешь слабость за приказным тоном.

— Как только посещение будет возможно, её позовут. Пока отдыхайте, — обещает врач и возвращает ручку в карман.

Мне не нравится это «пока». В нём можно уместить час, сутки, целую жизнь. Однако человек передо мной не обязан устранять мои страхи в ущерб работе. Закрываю глаза и обнаруживаю, что от одного этого движения устал так, будто опять выбирался из карьера.

Когда просыпаюсь в следующий раз, за окном уже другой свет. Вера сидит рядом в чистой толстовке. Чужая, явно великоватая ей вещь, рукава закрывают ладони. На коленях у неё пакет с моими документами, и держит она его так крепко, словно собирается не дать никому забрать.

Несколько секунд просто смотрю. Хотел сказать многое: что помню, как она пришла, что слышал её даже тогда, когда не мог ответить. Вместо этого замечаю царапину на кисти.

— Руку обработали? — спрашиваю я, переводя взгляд с повязки на её лицо.

Вера коротко смеётся и тут же прижимает кулак к губам. Плечи у неё дрожат. Протягиваю ладонь, она берёт её осторожно, обеими руками.

— Да, командир. И я поела, и даже поспала немного. Теперь можно поговорить о тебе? — отвечает она, пытаясь улыбнуться; глаза всё равно становятся мокрыми.

— Можно, — соглашаюсь я, не отпуская её пальцев.

Мне легче после обезболивания, но до обычной силы далеко. Она это видит, подвигает стул и не заставляет меня тянуться. Рассказывает, как Токарев нашёл их, как довезли сюда, кто помог ей с одеждой. Я помню обрывки, которые не складывались в цепочку; её рассказ возвращает им порядок. Самое страшное она произносит буднично, а на какой-то мелочи вдруг замолкает.

— Я не могла отмыть руки. Всё казалось, что там ещё осталось, — признаётся Вера, разглядывая нашу сцепленную ладонь.

Не нахожу ответа, который не был бы пустым. Целовать её кисть сейчас неудобно, обнять тоже не получится. Большим пальцем медленно провожу по костяшкам. Она смотрит на меня, и я наконец выговариваю то, что должен был сказать сразу.

— Ты мне помогла. Я помню, — говорю я тихо и чувствую, как её пальцы сжимаются.

Вера качает головой: помощь медиков кажется ей настоящей, а своё участие она уже уменьшила до случайности. Слишком хорошо знакомая привычка — считать важным только то, что ещё не сумел сделать.

— Я так боялась. Всё время думала, что неправильно держу, неправильно говорю, — признаётся она и опускает глаза на пакет.

— Мне было важно, что ты не замолчала, — отвечаю я, дождавшись её взгляда.

Ненадолго становится тихо. Она поправляет край одеяла, который вовсе не нуждается в этом. Я не останавливаю. Возможно, ей тоже нужно маленькое дело, чтобы не думать только о том, чего она не может изменить.

Разрешённое время быстро заканчивается. Медсестра заглядывает в палату, и Вера сразу поднимается. Я неожиданно сжимаю её руку сильнее. Пугаюсь собственного движения: неужели снова стану удерживать человека, потому что мне страшно? Разжимаю пальцы, однако она не отходит.

— Я буду в городе. Телефон включён, номер оставлен, завтра приду, — говорит Вера, наклоняясь ко мне; она не обещает невозможного, и от этого словам легче поверить.

— Поцелуй меня перед уходом, — прошу я, глядя ей в лицо.

Она касается губами моих губ осторожно, без суеты. От неё пахнет мылом и тем самым дешёвым чаем, который почему-то всегда бывает в больничных коридорах. Хочется вернуть её, задержать ещё на минуту. Вместо этого успеваю пожелать ей поспать. Вера улыбается уже по-настоящему и только тогда выходит.

На третий день меня переводят в обычную палату. Здесь за окном видно тополь, а сосед ворчит на телефон, который разряжается быстрее, чем он успевает рассказать родным новости. Его раздражение кажется почти роскошью. Я тоже хочу однажды злиться на батарейку, а не на то, что не могу самостоятельно помыться.

Вера

На двенадцатый день после операции я уже знаю, какая ступенька возле входа качается и в каком автомате чай не пахнет пластмассой. Узнаю медсестёр по шагам, здороваюсь с женщиной из соседней палаты, которая каждое утро приносит мужу домашний компот. У госпиталя появляется свой порядок, и я держусь за него, как за поручень на лестнице.

Сегодня в сумке чистые футболки для Макара и чай. Проверяю, ничего ли не забыла.

Отец звонит, когда я снимаю куртку. На экране его фотография, и у меня мгновенно напрягаются плечи. Мы разговаривали почти каждый день, но последнее время он спрашивал только, где я ночую и сколько ещё собираюсь там оставаться. Вчера сообщил, что приедет. Я сама объяснила, как найти госпиталь; это лучше, чем заставить его рыскать по чужому городу и накручивать себя ещё сильнее.

— Я у входа. Спустись, — говорит отец, едва я принимаю вызов; за его спиной хлопает автомобильная дверь.

— Подожди, я сейчас, — отвечаю я и оглядываюсь на дверь палаты.

Макар сидит у окна. Ему уже разрешают понемногу ходить, но до окна он добирается с остановкой. Нельзя устраивать рядом с ним очередную сцену. Говорю, что встречу папу, оставляю сумку и выхожу, стараясь не показать, как сильно меня трясёт от одной предстоящей встречи.

У отца помятое лицо и знакомая дорожная куртка. Он молча обнимает меня, так крепко, что больно рёбрам. Я стою, уткнувшись ему в плечо, и впервые за эти дни позволяю себе на несколько секунд почувствовать себя дочерью, которой тоже нужна помощь.

Потом он отстраняется и разглядывает меня.

— Похудела. Под глазами круги. Ты себя в зеркало видела? — спрашивает отец, проводя большим пальцем по моему подбородку.

— Видела. Там всё ещё я, — отвечаю я с неловкой улыбкой, но он не улыбается в ответ.

Мы поднимаемся к отделению. Отец несёт пакет с яблоками, которые я не просила привозить, и всё время перекладывает его из руки в руку. Раньше замечала за ним это движение перед трудным разговором. Значит, разговор всё-таки будет, несмотря на наше недолгое объятие.

У двери комнаты для посетителей он останавливается.

— Я снял номер, отдохнём и утром поедем домой. Врачи им занимаются, ты здесь больше ничего не сделаешь, — говорит отец, глядя поверх моего плеча, словно решение уже принято.

— Пап, я не просила забирать меня. Я остаюсь, — отвечаю я тихо; в коридоре слишком много людей, которые и без нас живут на пределе.

Он ставит пакет на стул. Одно яблоко выкатывается к ножке, но никто не наклоняется за ним. Я почему-то смотрю именно на него, круглое, с жёлтым пятном, пока отец объясняет, чего стоили ему последние дни. Он звонил, не мог понять, насколько тяжёлое ранение, слышал мой голос и видел, как я тоже лежу там, под камнями.

— Я ещё на прошлой встрече понял, что ты меня не слышишь. Но ты хотя бы теперь должна одуматься, — добавляет он, с усилием понижая голос.

— Я слышу. Мне от этого не легче, папа, — отвечаю я и наконец поднимаю глаза.

Он пытается взять меня за локоть, будто мы всё ещё можем просто повернуться к лестнице. Отдёргиваю руку раньше, чем успеваю придумать вежливую просьбу. Отец замирает, смотрит на свои пальцы, потом на меня. У него такое лицо, словно это я ударила его.