Склон под ногами осыпается. Рюкзак цепляется за сучок, и на секунду мне кажется, что меня кто-то держит. Я дёргаюсь так резко, что теряю равновесие. Макар освобождает лямку, ставит меня на ноги, но не ругает. От того, как сосредоточенно он двигается, страшнее, чем от крика.

Мы спускаемся в балку. Теперь здания закрыты складкой земли, и грохот доносится будто из другой комнаты, слишком близкой, чтобы можно было расслабиться. Макар останавливается, проверяет меня фонарём, прикрыв свет ладонью. Я смотрю на грязь у себя на коленях, пытаясь понять, где грязь, а где кровь.

— Голова кружится? Где-нибудь болит? — спрашивает он, осторожно касаясь моей каски.

— Колени. Я упала на них. В остальном цела, — отвечаю я, заставляя себя не говорить привычное «нормально», которое ничего не объясняет.

Он опускает взгляд, убеждается, что я могу опереться на обе ноги. Его пальцы задерживаются на моей руке. Я сжимаю их крепко, почти болезненно; он отвечает и сразу отпускает, потому что в рации снова треск.

Двое бойцов уходят проверить соединение с остальными у развилки, а мы поднимаемся вдоль старой выработки. Здесь совсем другой запах — сырой камень и прелые листья. Под нависающим краем скалы темнеет неглубокий грот. Снаружи его закрывает осыпь, внутри у стены лежит свёрнутый брезент. Макар объясняет, что это резервное укрытие, отмеченное ещё при подготовке маршрута. Я рассматриваю брезент: здесь бывали наши, это не случайная дыра.

На брезенте я придерживаю руками дрожащие колени. Макар ставит воду, проверяет аптечку, достаёт из рюкзака запасной фонарь. Первый я нащупываю в кармане. Рюкзак собран, нужное на месте — хоть что-то я сегодня сделала правильно.

— По чуть-чуть. Потом ещё попьёшь, — говорит Макар, придерживая бутылку, когда я слишком жадно прикладываюсь к горлышку.

Он пытается связаться с Токаревым. Ответ пробивается кусками, пока он не отходит к краю каменной ниши. Я слышу, как он называет нашу точку, повторяет, что со мной всё в порядке, и спрашивает о проходе. Потом рация замолкает, оставив после себя ровное шипение.

— Что теперь? — спрашиваю я, когда он возвращается за рюкзаком.

— Проверю ближнюю развилку и встречу наших. Нужно понять, откуда можно вывести тебя к остальным. Отсюда плохо проходит связь, — объясняет он, присаживаясь передо мной.

Я смотрю на вход, за которым начинается темнота, и не представляю, как останусь здесь одна.

— Я могу идти. Возьми меня с собой, — прошу я, уже поднимаясь на ноги.

Макар

До выработки остаётся метров тридцать, когда слева хлопает так, что земля под ногами будто проваливается. Успеваю повернуться к откосу, но всё равно падаю. Каменная крошка сыплется за ворот, во рту скрипит песок. Несколько секунд лежу, ожидая следующего разрыва, и только потом понимаю: подняться не получается.

Левый бок печёт под бронёй. Пробую опереться на локоть, и боль обрывает вдох на середине. Между боковым краем плиты и поясом что-то тёплое. Ладонь сразу становится мокрой.

Вот ведь дрянь.

Рация хрипит у плеча. Я успел найти Токарева на связи, передал, где мы с Верой, и получил ответ: к карьеру попробуют подойти со стороны старой дороги. Теперь нужно сообщить, что своим ходом я оттуда не выйду. Нажимаю тангенту, однако вместо позывного получается кашель. От него темнеет в глазах.

Грот совсем близко. Вижу светлый камень у входа, на котором Вера оставила флягу.

— Вера, не выходи на открытое! — выговариваю я, увидев движение у камня; голос выходит непривычно тонким.

Она останавливается у края откоса, смотрит на меня, и лицо у неё меняется. Приседает, быстро перебирается вдоль осыпи. Я хочу приказать ей вернуться, но она уже рядом и подсовывает мне под голову сложенный рукав.

— Смотри на меня. Ты можешь говорить? — спрашивает она, убирая с моего лица песок дрожащими пальцами.

— Рацию возьми. Токарев знает, где мы, — отвечаю я и пытаюсь нащупать крепление, однако Вера опережает меня.

Она нажимает кнопку слишком рано и отпускает раньше, чем заканчивает фразу. Приходится показать ещё раз. Мне стыдно за внезапное раздражение: она ведь не боец, вчера занималась коробками с детским питанием, а сейчас сидит рядом с моей кровью. И всё-таки слушает, поправляет хват и повторяет сообщение уже отчётливо.

В ответ доносится треск. Разбираю своё имя, потом связь обрывается.

Новый разрыв звучит дальше, но Вера вздрагивает всем телом. Накрываю её пальцы ладонью, стараясь удержать. Ей кажется, что я снова командую, а я всего лишь проверяю, здесь ли она. Взгляд цепляется за её левое плечо. Там под курткой ещё розовый след от того завала. Зачем я снова привёл её к этому?

Нет. Сейчас нельзя уходить в эту привычную яму. Она здесь, живая, и ждёт от меня того, что я ещё могу сделать.

— Под выступом аптечка. Я пока останусь так, — говорю я, показывая глазами на вход; длинная фраза забирает слишком много воздуха.

Вера возвращается почти сразу. Руки у неё не становятся увереннее, но движения делаются точными. Она помнит, где лежит перевязочный пакет. Помнит, что нельзя просто стащить с меня всё снаряжение одним рывком. Когда цепляется застёжка, девушка тихо ругается; это злое, совершенно мирное слово почему-то помогает мне лучше её уговоров.

Она открывает место ранения и на секунду застывает. Я вижу только её лицо, но мне хватает.

— Не смотри на кровь. Смотри, что делаешь, — прошу я, удерживая взгляд на ней.

— Я и смотрю. Помолчи уже, — отвечает Вера сердито и прижимает повязку; по щеке у неё ползёт грязная полоска от слезы.

Хочется усмехнуться. Похоже, время моих приказов на сегодня вышло. Вместо улыбки получается судорожный выдох, и она тут же наклоняется ближе.

Не знаю, сколько проходит минут. Солнце ещё не поднялось над краем карьера, но серого света хватает, чтобы разглядеть её разбитую костяшку. Откуда? Она ударилась, пока бежала ко мне? Мысль вязнет.

— Макар, глаза открой. Я боюсь, когда ты вот так замолкаешь, — говорит Вера, и на последнем слове голос у неё наконец ломается.

Открываю. Пытаюсь ответить, что всё под контролем, но даже сейчас не могу заставить себя сказать такую глупость. Она поймёт. Уже поняла.

— Мне тоже не нравится, — выдыхаю я, чуть сжимая её пальцы.

Вера шумно втягивает воздух, будто только теперь разрешила себе дышать. За моей спиной начинается пологая борозда, ведущая под выступ. До неё несколько шагов; подниматься в полный рост не нужно. Я пробую помочь здоровой рукой, она придерживает меня, тянет за край снаряжения. Мы перемещаемся так медленно, что мне хочется выругаться. Каждый короткий рывок приходится пережидать.

Наконец открытое небо исчезает из глаз. Камень над нами закрывает склон. Вера опускается рядом, всё ещё прижимая повязку, и сердито отбрасывает со лба волосы. Ей неудобно, колено попало на острый щебень, но она не двигается.

— Поправь ногу, — прошу я, заметив, как она кривится.

— Ты серьёзно сейчас за мою ногу переживаешь? — спрашивает она с таким возмущением, что я всё-таки улыбаюсь.

Затем меня знобит. Это хуже боли: холод забирается под кожу, хотя воздух становится теплее. Вера накидывает на меня то, что находит в аптечке, устраивает куртку вокруг плеч и вновь берётся за рацию. Стараюсь следить за её словами, но они распадаются.

Пять лет назад я тоже куда-то не успевал. В памяти мелькает знакомая дверь, заклинившая после удара. Я знаю, что за ней, и всё равно хочу отодвинуть время, заставить себя прийти раньше. Потом чужая ладонь касается щеки, и дверь пропадает.

— Это я, Вера. Посмотри на меня, — говорит она почти у самого уха, не позволяя мне отвернуться.

— Знаю, — отвечаю я после паузы и нахожу её руку.

Больше всего боюсь снова остаться один в том месте, из которого нельзя выбраться усилием воли. Но Вера здесь, сердится, что я закрываю глаза, и от её голоса возвращается ощущение времени. Мне впервые не нужно скрывать от другого человека, как мало у меня осталось сил.