— Не тащи меня, пожалуйста. Я сама могу идти и сама решу, куда, — говорю я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— А я что, должен смотреть, как ты себя губишь? — спрашивает он уже громче, и женщина у поста оборачивается.

Делаю шаг в комнату для посетителей, отец идёт следом. Здесь можно хотя бы не пугать весь этаж. Закрываю дверь неплотно и встаю у стола. Мне хочется, чтобы он сел, выпил воды, увидел меня, а не свою единственную дочь в воображаемом гробу. Но как попросить об этом человека, который пять лет назад действительно потерял жену?

— Когда мама умерла, ты тоже всё время говорил мне, что делать. Поесть, лечь, не плакать. А мне иногда нужно было, чтобы ты просто посидел рядом, — произношу я; эта старая обида выходит неожиданно даже для меня.

Отец смотрит на дверь. Впервые за разговор у него нет готового ответа.

— Я не знал, как с тобой говорить, — признаётся он наконец и проводит ладонью по затылку.

— Я знаю. Только сейчас опять так получается, — отвечаю я мягче, чем собиралась.

Отец спрашивает, что будет после госпиталя. Я отвечаю честно: сначала лечение, потом восстановление, многое ещё неизвестно. Продолжу работать с центром, допишу материалы. Один уже взяла редакция, попросили прислать следующий. Я собираюсь вернуться к работе, как только у Макара станет больше сил.

— Ты хоть понимаешь, какая это жизнь — всё время ждать? — спрашивает отец, наконец опускаясь на стул.

— Уже понимаю немного. Но решение остаться я принимаю сама, — отвечаю я, усаживаясь напротив.

Дверь приоткрывается. Макар стоит в проёме, придерживая рукой косяк. Вслед за ним появляется медсестра и бросает на меня выразительный взгляд. Видимо, уговорил проводить его. Она показывает на стул, и я сразу подвигаю его поближе.

Отец встаёт, затем неловко опускается обратно. Макар садится медленно, осторожно устраивая левую руку. В больничной футболке, с впалыми щеками он выглядит совсем не так, как при нашей прошлой встрече. Но голову держит прямо и на жалость не рассчитывает.

— Сергей, я услышал голоса. Вера, ты в порядке? — спрашивает он, переводя взгляд с отца на меня.

— Да. Мы разговариваем, — отвечаю я, касаясь его плеча, чтобы он понял: защищать меня от папы сейчас не нужно.

Отец мнёт ручки пакета, который успел забрать с собой. Говорит, что пришёл не устраивать скандал. Что хочет для меня нормальной жизни. Макар слушает, и я вижу, как ему тоже непросто не перебить, не занять всё пространство одним уверенным обещанием.

— Я тоже хочу, чтобы у неё была жизнь. Своя, — говорит он после паузы и смотрит уже на меня.

— А вы можете обещать, что она не останется одна? — спрашивает отец; голос у него ниже, чем прежде, и в нём почти нет злости.

Макар

Приказ умещается на нескольких листах. Четыре месяца лечения, обследований, реабилитации и ожидания — в строчках, напечатанных одинаковым шрифтом. Я перечитываю свою фамилию, хотя знаю, что ошибки нет. Увольнение по состоянию здоровья оформлено. Можно забрать документы.

В кабинете душно. Сотрудник за столом ждёт, когда я распишусь, и мне вдруг хочется объяснить ему, что это не обычная подпись. Двенадцать лет я точно знал, как представляться, кому звонить, где моё место утром. Теперь от прежнего порядка остаётся папка, которую можно унести под мышкой.

Беру ручку. Подпись выходит знакомой, резкой. В этом движении ничего не изменилось.

— Всё получили? Проверьте по списку, — предлагает сотрудник, поворачивая ко мне последний лист.

Проверяю. Благодарю. Никаких прощальных речей здесь не требуется, и я рад этому. Со своими уже поговорил; Токарев вчера опять велел не пропадать, словно подозревал, что с гражданским паспортом я утрачу способность пользоваться телефоном.

Вера ждёт в коридоре. Увидев папку, поднимается, но не бросается поздравлять. Мы столько раз обсуждали этот день, что ей известны обе половины моего настроения. Я хочу уехать с ней. И всё равно не знаю, куда деть руки, когда больше не нужно держаться за привычную жизнь.

— Готово? — спрашивает она, беря свою сумку.

— Да. Можем ехать, — отвечаю я и сам нахожу её ладонь.

На улице ветер, пахнет мокрой листвой. Стою рядом с машиной чуть дольше необходимого, глядя на ключи. За руль мне уже разрешили, хотя долгие поездки всё ещё выматывают. Сегодня дорога недлинная, с остановкой по пути. Вера заранее купила воды и ничего не сказала о моей выносливости — только поставила бутылку в держатель с моей стороны.

Когда город остаётся позади, Вера открывает на телефоне список покупок. Читает про соль, лампочки и губки, отмечает уже купленное. Я слушаю и постепенно перестаю сжимать руль. Впервые сегодняшний день наполняется чем-то, кроме печатей и итоговых решений.

— Занавески ты точно забрал? — уточняет она, поворачиваясь ко мне всем корпусом.

— Лежат сзади. И твой ящик с книгами тоже, — отвечаю я, замечая её облегчение.

Дом мы нашли вместе, пока я ещё проходил восстановление. Вера листала объявления, я придирался к фотографиям крыш и расстоянию до дороги. Одного красивого вида на воду было мало: требовались нормальное отопление, связь и возможность добраться до врача. Сергей ездил смотреть два варианта, присылал снимки сырого подвала и советовал не верить людям, которые называют плесень особенностью старого дерева.

Этот дом оказался скромнее первого, зато сухим. Хватило моих накоплений и ещё осталось на необходимый ремонт. Мы договорились не бросаться менять всё сразу. Вера настояла на этой договорённости с таким видом, будто я уже заказал ей дворец, хотя максимум, на который меня тогда хватало, — спорить о водонагревателе.

Поворот к озеру узнаю по покосившемуся указателю. Дорога идёт среди деревьев, потом открывается вода. У берега темнеет камыш, на противоположной стороне тянется лес. Никакой торжественности, обычный вечер. Только Вера замолкает и убирает телефон.

Останавливаюсь у калитки. Она выходит первой, дожидается меня, и мы вместе поднимаемся на веранду. В прошлый приезд здесь стояли банки с краской. Теперь пахнет вымытыми досками и чем-то яблочным: соседка обещала проветрить дом перед нашим приездом и, похоже, оставила на столе пирог.

Вера проводит рукой по подоконнику, потом разворачивается ко мне.

— Можно уже не собирать сумку на завтра? — спрашивает она, и улыбка у неё неожиданно дрожит.

— Можно. Разберём всё по шкафам, — отвечаю я и обнимаю её здоровой рукой.

Она прижимается осторожно, всё ещё помнит госпитальную кровать. Я притягиваю её ближе. Рана зажила, осталось тянущее ощущение и новая осторожность в движениях, которая бесит меня больше боли. Но сейчас мне хватает сил держать Веру, пока она утыкается носом в ворот моей рубашки.

Внутри обнаруживается маленькая катастрофа: нет чайника. Обсуждали его, выбирали, даже спорили о цвете, а купить забыли. Вера смотрит на меня поверх пустой полки и начинает смеяться. Я тоже смеюсь, сперва тихо, потом не могу остановиться. Так начинается наш первый вечер дома: ставим воду в кастрюле и пьём из разных кружек.

За окном темнеет. Достаю свечи, которые купил по дороге без всякой практической необходимости. Вера наблюдает, как я расставляю их на столе, и впервые за день в её взгляде появляется знакомое лукавство.

— Это входит в обязательное обустройство или у тебя свои планы? — спрашивает она, опираясь бедром на край стола.

— У меня давно на тебя планы, — отвечаю я, подходя ближе.

Она сама берёт меня за ворот рубашки и тянет к себе. Поцелуй получается совсем не больничным: в нём есть нетерпение, которое мы слишком долго откладывали, и её улыбка, мешающая нам обоим. Ладонь ложится мне на грудь. Вера на мгновение замирает возле нового шрама, потом поднимает глаза.

— Скажешь, если заболит? — спрашивает она негромко; пальцы всё ещё удерживают ткань.

— Скажу. Только не смотри на меня как на пациента, — прошу я, касаясь губами её виска.