Я спускаюсь в сад. Под подошвы домашних туфель забивается мокрая трава; приходилось ведь уже сто раз говорить себе, что к озеру надо переобуваться. Макар поднимает голову, замечает меня и улыбается. За пять лет я выучила эту улыбку: сначала чуть прищуриваются серые глаза, потом становится мягче рот. На висках у него прибавилось седины, а я всё ещё помню, как боялась лишний раз посмотреть ему в лицо.

— Мама, у нас рыбка пропала! — сообщает Алина, протягивая мне руку, но не вставая, пока отец её не отпустит.

На доске расплывается вода. От рыбки остался один хвост, и дочь считает это несправедливостью. Приседаю рядом, рассматриваю её работу со всем положенным вниманием.

— Она уплыла на завтрак. Нам тоже пора, — объясняю я, подхватывая Алину под мышки.

— Папа сказал, она будет жить тут, — возражает дочь, поворачиваясь к Макару за подтверждением.

— Папа не уточнил, что недолго. Придётся нарисовать другую, — признаёт он, встаёт и забирает оставленную на причале кружку.

Алина обдумывает эту новость, потом решает, что следующая рыба будет фиолетовой. Я соглашаюсь. В нашей семье давно никто не удивляется ни фиолетовым рыбам, ни тому, что медведь из детской книжки обязан спать под одеялом, иначе простудится. Макар целует меня в висок, пока я несу дочь к дому. Его щетина колется, и Алина тут же требует точно такой же поцелуй. Ему приходится наклоняться ко мне снова, только теперь с другой стороны.

На кухне пахнет кашей. Я пересаживаю дочь за стол, достаю тарелки и успеваю заметить, как Макар трет переносицу. Движение знакомое: ночью спал неважно. Прямого вопроса при Алине не задаю. Она всё слышит, даже когда занята собственным чрезвычайно важным спором с ложкой.

— Сегодня нам нужны продукты, новые сандалии и дедушка, именно в таком порядке, — напоминаю я, усаживаясь напротив мужа.

— Дедушка тоже кончился? — спрашивает Алина, встревоженно глядя на меня поверх тарелки.

— Нет, соскучился. Это другое, — отвечает ей Макар, вытирая каплю молока у неё на подбородке.

Я улыбаюсь, но муж не поддерживает улыбку. Он смотрит в окно, словно там можно найти довод, который убедит меня без разговора. Так и есть: через несколько секунд он говорит о дороге, о том, что в городе сегодня будет многолюдно, что Алина вчера поздно уснула. Наконец предлагает поехать самому, а нам с дочерью остаться дома.

— Я всё куплю. Твоему отцу позвоню, можем пригласить его завтра сюда, — заканчивает он, придвигая к себе нетронутую чашку.

Мы уже говорили об этом в прошлые выходные. Тогда был дождь, и я действительно предпочла остаться. До того он предложил перенести поездку из-за моего насморка. По отдельности каждое предложение разумное, заботливое. Вместе они понемногу превращают наш дом в место, из которого надо иметь уважительную причину выйти.

Я заставляю себя доесть. Если начать спорить прямо сейчас, обязательно скажу что-нибудь лишнее. Алина уже собирает ложкой остатки варенья и ничего не подозревает. Через несколько минут я отправляю её выбрать одежду для поездки, зная, что перебор платьев и переговоры с плюшевым зайцем займут достаточно времени.

— Макар, мне не нужен свободный день дома. Мне нужно съездить в город и увидеть отца, — говорю я, когда дочь скрывается за дверью.

— Я не запрещаю, — отвечает он слишком быстро и ставит чашку так осторожно, что это выдаёт его сильнее любого стука.

— Тогда не уговаривай меня каждый раз отказаться. Я слышу твоё беспокойство, но я уже начинаю заранее готовить доводы, прежде чем сообщить, что куда-то собираюсь, — объясняю я, стараясь смотреть ему в лицо, а не на стиснутую ладонь.

Он отводит взгляд. В эту минуту мне и жалко его, и ужасно хочется хлопнуть чем-нибудь громким. Я люблю нашего ребёнка, мужа, этот дом, но мне необходимо выходить за калитку без ощущения, что совершаю поступок с последствиями.

Два года назад у меня прервалась вторая беременность. Алина тогда только научилась уверенно ходить. Мы ещё не успели решить, кому расскажем первым, а уже сидели в больничном коридоре, где Макар держал в руках мой пуховик и никак не мог попасть телефоном в карман. Врач говорил с нами, я кивала, потом дома снова и снова искала причину: подняла дочь, мало отдыхала, куда-то слишком быстро шла. Макар всякий раз останавливал эти поиски. Он повторял, что я ни в чём не виновата, и сам начал жить так, будто теперь обязан предугадать любую случайность.

Первое время мне даже нравилось, что он рядом каждую свободную минуту. Я тоже боялась: вставала ночью проверить Алину, вздрагивала от незнакомого номера на экране. Потом мы понемногу справились с самым острым, научились говорить об этом друг с другом и с теми, кто мог помочь. Только некоторые привычки остались. Макар почти всегда за рулём; если у меня задерживается встреча, я заранее пишу, чтобы не волновался. Это меня устраивает, пока забота не начинает выбирать вместо меня, с кем встречаться и когда возвращаться домой.

— Вчера ты долго была у компьютера. Я подумал, что тебе лучше отдохнуть, — произносит он, помолчав.