Я молчу. Трое суток звучат как чужая жизнь: столько воды можно развезти, столько фамилий уточнить. Но если он сейчас попросит меня пройти до двери, я вряд ли сумею доказать свою незаменимость. От этой очевидности злиться хочется ещё сильнее.

— Я могу хотя бы связаться с группой? У меня в тетради люди, которых надо отметить, — объясняю я, проводя ладонью по одеялу, чтобы занять пальцы.

— Можешь. Только не вместо сна и лечения, — соглашается он и наконец забирает свою чашку.

Он приходит, когда я пытаюсь снять с булки бумажную салфетку. Та прилипла намертво. Я ковыряю корку здоровой рукой, ненавижу эту булку и поднимаю глаза только после того, как у тумбочки останавливаются чужие ботинки.

Без каски его сразу не узнаю. Темноволосый, жёсткая линия рта, щетина, которую утром явно никто не собирался брить. На переносице след от пыли или старой царапины. Он не похож на человека, который должен помнить, кому нужна ещё одна салфетка, но замечает мою возню, берёт чистую из пачки и молча кладёт рядом.

— Вера Соколова? Макар Громов. Командир группы, которая вас вытаскивала, — представляется он, оставаясь у тумбочки.

— Значит, имя вы всё-таки узнали, — говорю я, прежде чем успеваю придумать что-нибудь более благодарное.

Он вопросительно приподнимает бровь. Я смотрю на его руки, вспоминаю, как держалась за рукав, и заставляю себя сказать нормальные слова.

— Спасибо. За меня и за остальных, — добавляю я уже тише, поднимая взгляд к его лицу.

— Остальным тоже досталось, но все из подвала вышли. Вам повезло, — отвечает он после короткой паузы, словно принимает благодарность и сразу прячет её подальше.

— До решения врача остаётесь здесь. По территории одна не ходите, к выходу только с сопровождающим, — говорит он таким тоном, каким, наверное, выдаёт распоряжения своим людям.

— Я что, под арестом? — спрашиваю я, отодвигая булку и чувствуя, как постепенно возвращается голос.

— Вы после сотрясения на военном объекте. Здесь не прогулочный двор, — отвечает он и смотрит на мою ногу, будто это дополнительный аргумент.

Вроде бы разумно. Только сказано так, что хочется немедленно встать и доказать обратное.

— Я работаю с гуманитарным центром. У меня документы, а не желание гулять у вас под окнами, — произношу я, стараясь не перейти на крик.

Макар

На третий день я встречаю её у двери медпункта. Вера держит папку под мышкой и спорит с санитаром из-за какого-то списка. Ногу ещё бережёт, левое плечо старается не поднимать, зато голос уже тот, который положен человеку с её упрямством. Увидев меня, она замолкает. Санитар пользуется паузой и уходит с таким облегчением, будто я только что принял у него тяжёлую смену.

— Вас выписали на хозяйственные работы? — спрашиваю я, остановившись у ступенек.

— Я помогаю разобрать фамилии. Не волнуйтесь, обороноспособность базы не пострадает, — отвечает она, прижимая папку здоровой рукой.

— Голова не кружится? — уточняю я, глядя на то, как она перенесла вес на здоровую ногу.

— Когда не командуют, почти нет, — отвечает она и тут же отводит глаза, словно сама понимает, что огрызнулась без причины.

Я пропускаю её в здание, затем иду к врачу. Он считает, что при сохранении нынешнего состояния утром можно отправлять Веру дальше. Осмотр перед выездом, затем перевязки по месту, осторожный режим ещё какое-то время. Он перечисляет ограничения, а я слушаю слишком внимательно и замечаю это лишь тогда, когда ловлю его взгляд.

— Для сопровождающих всё запишу. Не придётся запоминать, — говорит он, пододвигая к себе карту.

— Завтра идёт наш транспорт до пересадочного пункта. Мне согласовали сопровождение, могу взять её в машину, — поясняю я, стараясь, чтобы это прозвучало деловым вопросом.

— Если не будет ухудшения, пусть едет. Условия по дороге ей объясним, — отвечает врач, возвращаясь к записям.

Приказ на сопровождение появился утром. Нужно проводить машины и забрать на обратном пути людей для группы. Я не выдумывал поездку ради Веры, но, когда распределяли места, слишком быстро предложил своё. Токарев ничего не сказал. Он вообще последнее время проявляет редкое благоразумие и молчит именно там, где мне хочется услышать возражение.

Вечером иду к её комнате. Дверь закрыта, за ней шуршит бумага. Я стучу и жду разрешения, неожиданно вспоминая, как легко привык входить в любое помещение на базе.

— Завтра в шесть выезжаем. После утреннего осмотра проводим до машины, — говорю я, остановившись на пороге.

Она сидит у маленького стола. Волосы вымыты, собраны на затылке, на носу след от карандаша. Рядом открытый рюкзак, аккуратно сложенная одежда и телефон, который так и не включился. Обыкновенная девушка собирается домой. Мне нечего здесь делать дольше, чем требуется для сообщения о выезде.

— Выезжаем — это вы тоже? — спрашивает она, откладывая карандаш.

— Я сопровождаю транспорт. До пересадочного пункта поедешь со мной, дальше тобой займётся центр, — отвечаю я, и официальное «вы» снова куда-то исчезает.

— Значит, дошло до личной доставки. Испугался, что опять потеряюсь? — замечает Вера, закрывая рюкзак не с первого раза.

— Испугался, что ты снова решишь, будто можешь всё одна, — отвечаю я резче, чем собирался.

Она перестаёт возиться с молнией. Я вижу, как меняется её взгляд, и понимаю: сейчас можно остановиться, объяснить спокойно. Вместо этого продолжаю, потому что собственный страх мне неприятен, а превратить его в обвинение гораздо легче.

— После предупреждения полезла в опасный квартал. Ты вообще думала, чем это закончится? — спрашиваю я, опираясь ладонью о дверной косяк.

— Думала. Плохо, как выяснилось. Но ты каждый раз говоришь так, будто я поехала сюда развлекаться, — отвечает она и осторожно поднимается со стула.

— А со стороны это выглядит как попытка доказать, что тебе правила не писаны, — бросаю я, уже понимая, насколько несправедливо это звучит.

Вера подходит ближе. Я ожидаю привычной колкости, но у неё дрожит подбородок. Злость держит крепко; она и сама, наверное, боится, что если позволит себе другой голос, то расплачется.

— Я не просила считать меня героиней. И дурой считать тоже не просила. Ты вытащил меня, спасибо. Только потом говорить со мной можно по-человечески, — произносит она, глядя мне прямо в лицо.

Я молчу. Она поднимает руку, чтобы отодвинуть меня от косяка, и я рефлекторно перехватываю запястье. Движение получается слишком быстрым, привычным, а она всего лишь хотела пройти.

— Отпусти, — требует Вера, даже не пытаясь вырываться, и это неподвижное ожидание действует отрезвляюще.

Я разжимаю пальцы. На коже следа почти нет, но она проводит по запястью другой рукой, и мне хочется провалиться вместе с собственной уверенностью, что я всегда понимаю, как нужно поступать.

— Не надо было хватать. Извини, — говорю я, отступив от двери.

Она смотрит недоверчиво. Возможно, ждала, что я приплету к извинению ещё одно объяснение, почему сама виновата. Я не приплетаю, и после паузы Вера кивает.

— К шести буду готова, — отвечает она, снова повернувшись к столу.

В рабочей комнате Токарев раскладывает бумаги по завтрашней поездке. Мы сверяем состав машин, связь, порядок передачи людей. Затем обсуждаем дела группы на время моего отсутствия. Я заставляю себя слушать каждое слово, а когда замечаю, что снова думаю о Вере, прошу повторить последнюю фамилию. Лучше показаться рассеянным здесь, чем пропустить что-то на дороге.

— Ты бы лёг пораньше. Я смену приму, если вопросы останутся, разберусь, — говорит Токарев, закрывая папку.

— Лягу. До утра буди только по делу, — отвечаю я, убирая со стола всё, что уже не нужно.

Это получается не сразу, но несколько часов я всё же сплю. Просыпаюсь от собственного движения: во сне пытался до кого-то дотянуться. Обычно знаю, до кого, ещё прежде, чем открываю глаза. Сегодня на секунду путаюсь, и именно эта секунда заставляет сесть на койке.