Не расставляют.

Соседний стул пустует, и я почему-то представляю, как она села бы на него, закинув ногу на ногу и стараясь не показать, что больно. Вера наверняка спросила бы, откуда у меня такая ужасная кружка. На боку давно стёрлась половина надписи, ручка приклеена. Я мог бы выбросить её в любой день. Почему-то именно сейчас думаю, что купить другую не составляет труда.

На странице гуманитарного центра нахожу её короткую благодарность координатору. Обычные слова, никаких намёков мне. Рядом маленькая фотография: летний свет, обрезанный край чьей-то руки, улыбка без осторожности.

Вера

Папа стоит у выхода с платформы и смотрит на каждую девушку с рюкзаком. Хочется крикнуть, но я почему-то не могу. За время дороги столько раз представляла эту встречу, а теперь растерялась.

Он оборачивается, делает несколько быстрых шагов и забирает рюкзак. Потом обнимает, прижимая мою голову к своему плечу, и я сразу перестаю думать, как выгляжу. От папиной куртки пахнет машиной и знакомым средством после бритья. Я цепляюсь за неё здоровой рукой и несколько секунд просто стою.

— Осторожно, у меня здесь повязка, — шепчу я, когда он сжимает крепче, и касаюсь левого плеча.

— Господи, Вера... Покажи, — просит он, отступая на полшага, и водит взглядом по моему лицу, словно пытается пересчитать все повреждения.

— Дома покажу. Врач уже смотрел, ничего страшного не осталось, — отвечаю я, поправляя съехавшую лямку, которой на плече больше нет.

Папа замечает этот бессмысленный жест, но молча ведёт к машине. Долго укладывает маленький рюкзак на заднее сиденье. Ему тоже нужно чем-то себя занять.

По дороге он рассказывает, что купил творог, но не уверен, тот ли, который я люблю. Ещё есть суп; если не захочу суп, можно быстро приготовить омлет. Я слушаю так внимательно, будто от выбора ужина зависит всё на свете. Когда на светофоре рядом резко сигналят, вздрагиваю и ударяюсь коленом о панель. Папа обрывает разговор, потом делает радио тише, хотя оно и так едва слышно.

Дома ничего не изменилось: на столе мои старые квитанции, возле ноутбука засохшая ручка. Я была уверена, что сразу почувствую облегчение. Вместо этого сажусь на кровать и не знаю, куда положить руки.

Папа приносит тарелку супа прямо в комнату. Обычно за еду возле компьютера он меня ругает; теперь подстилает полотенце на стол и ставит рядом хлеб. От этой уступки становится стыдно за каждое моё прежнее раздражённое «потом поем».

— Расскажешь, что произошло? — спрашивает он, присаживаясь на край стула и стараясь смотреть на меня спокойно.

— Расскажу. Только сначала можно в душ? — прошу я и касаюсь волос, которые, кажется, навсегда пропахли чужим дымом.

В ванной долго стою перед зеркалом, пока вода нагревается. Плечо выглядит терпимо, синяк на голени начал желтеть. Когда раздеваюсь, вспоминаю руку Макара, придерживающую ворот моей футболки, и невольно закрываю глаза.

Вечером рассказываю папе об обстреле, о детях, о дороге. Про Макара сначала получается скупо: командир, вывел, помог. Отец слушает, не перебивая, и только раз спрашивает фамилию. Я произношу её слишком мягко. Сама слышу и замолкаю.

— Громов, значит, — повторяет папа, отводя глаза к окну. — Хорошо, что он рядом оказался, — добавляет после паузы, а я киваю так быстро, что снова начинает болеть голова.

Первую ночь дома сплю с включённой лампой. Папа заглядывает, думает, что я уснула с книжкой, и тянется к выключателю. Я останавливаю его. Не объясняю, просто прошу оставить. Он гладит меня по волосам и уходит, прикрыв дверь неплотно, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты в коридоре.

Утром идём на осмотр. Мне меняют повязку, назначают контроль, повторяют про отдых после сотрясения. Вернуться к обычным занятиям можно будет по самочувствию. Про поездки я пока не спрашиваю, боясь выдать себя.

Проходит несколько дней. Я восстанавливаю телефон, отвечаю координатору центра, передаю сведения о том, что видела. Ничего не публикую сгоряча. В заметках слишком много чужих лиц и подробностей, которые мне доверили не для того, чтобы они немедленно оказались в блоге. Раньше я думала, что главное — успеть рассказать. Теперь перечитываю и понимаю, что иногда важнее сначала спросить разрешения.

Макар не звонит. Каждый раз, когда экран загорается, успеваю обрадоваться прежде, чем вижу имя. Он мог бы передать просьбу через центр, если бы захотел. Перебираю оправдания, в которые сама уже не верю.

Я выхожу в магазин, встречаю соседку, пытаюсь поработать над текстом для редакции. Всё получается медленнее прежнего. Усталость накатывает среди дня, громкие звуки раздражают, а ночью в голове прокручивается утро в доме. Не наша близость, хотя её я тоже вспоминаю, а его пальцы на застёжке часов. Тогда уже нужно было понять, что он собрался уходить.

Папа замечает, что я плохо ем. Предлагает пригласить подругу, потом осторожно спрашивает, не хочу ли поговорить с человеком, который помогает пережившим такое. Я собираюсь отрезать, что со мной всё нормально, и останавливаюсь. Слишком часто слышала эти слова от Макара. Со стороны они, оказывается, совсем не успокаивают.

— Дай мне немного времени. Если не станет легче, я сама попрошу, — отвечаю я и придвигаю к себе тарелку, чтобы он перестал смотреть на неё с отчаянием.

— Я могу дать время. Не могу догадаться, если ты молчишь, — говорит папа, снимая очки и потирая переносицу.

Тут я срываюсь: спрашиваю, почему меня обязательно нужно чинить, как его машину. Папа поднимает голову, и по лицу видно, что попала больно. Становится ещё хуже.

— Прости, — выдавливаю я, сминая салфетку в ладони. — Я сама не понимаю, что со мной делать, — признаюсь после паузы и смотрю на чашку, лишь бы не видеть его обиды.

— Скучаешь по нему? — спрашивает отец неожиданно тихо и ставит очки на стол.

Я киваю. Теперь уже бессмысленно перечислять причины, по которым можно скучать по человеку, сохранившему тебе жизнь. Папа не об этом спрашивает, и я не об этом молчу.

— Он знает? — уточняет он, терпеливо дожидаясь, пока я подниму глаза.

— Да. Только решил, что мне будет лучше без него, — отвечаю я и слышу, как жалко звучит эта короткая версия всего, что произошло.

Папа долго молчит. Потом спрашивает, сколько Макару лет, есть ли семья. Я знаю возраст и то, что он сейчас один; о прошлом почти ничего. Самой становится неуютно от того, как мало могу рассказать. В госпитальных коридорах и под обстрелами люди узнают друг друга очень быстро, но не во всём. Я видела, как он ведёт себя, когда страшно, и не знаю, как разговаривает за спокойным завтраком.

Макар

О посетительнице сообщают, когда я возвращаюсь с совещания. Дежурный произносит фамилию, потом добавляет, что девушка ждёт в приёмной, и я перестаю застёгивать куртку.

Около двух недель я представлял, что скажу, если она позвонит. Теперь иду от рабочего корпуса к приёмной и не могу собраться с мыслями. Сбавляю шаг только перед входом.

Вера поднимает голову. Она сидит на стуле, поставив рюкзак между ботинками, и держит в руках сложенную бумагу. Волосы чистые, собраны кое-как; на щеке отпечаток от дороги или от собственной ладони. С виду почти такая, какой я её помню. Только сейчас она замечает меня и мгновенно выпрямляется, будто приготовилась, что начну ругать.

— Ты опять здесь? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подобрать нормальные слова, и останавливаюсь в дверях.

— Здравствуй, Макар, — отвечает она с подчёркнутой вежливостью, разглаживая бумагу на коленях.

Закрываю дверь, отодвигаю второй стул и сажусь напротив. Вера ждёт, явно недовольная таким приветствием.

— Здравствуй. Как ты добралась? — спрашиваю уже спокойнее и замечаю, что её пальцы перестали так сильно сжимать лист.

Вера рассказывает о поезде, общей машине, документах. Говорит обстоятельно, словно заранее готовилась доказывать, что не прокралась под проволокой. Я слушаю и понимаю, как мало она ожидала от этой встречи хорошего. И всё-таки приехала.