Из рации вдруг вырывается знакомый голос. Вера подаётся вперёд, отвечает, затем прижимает аппарат к плечу, чтобы освободить руку. Я различаю позывной Токарева и слово «носилки». Хочется уточнить, откуда они идут, но Вера качает головой раньше, чем я успеваю заговорить.

— Услышали нас. Макар, услышали, — сообщает она, наклоняясь так близко, что я вижу пыль на её ресницах.

Киваю едва заметно. Хрип рации теперь слышится совсем рядом. Человек на другом конце связи знает, где мы, а Вера держит мою руку и больше не даёт ей упасть на холодные камни.

Вера

Рация лежит у моего колена, и я боюсь шевельнуться: вдруг именно в этом положении нас слышат. Только что Токарев сказал, что к нам идут. Я переспросила два раза, пока он не велел отвечать короче и беречь заряд. Раньше я бы обиделась на этот тон. Теперь готова слушать его сколько угодно, лишь бы снова не остаться с треском вместо голоса.

Макар лежит под каменным выступом, но ноги всё ещё на свету. Я смотрю на подошвы его ботинок и ненавижу себя за то, что не могу сделать больше. До сухого углубления, которое мы называли гротом, совсем немного. Метр, может быть, полтора. А для нас это расстояние, которое нужно преодолеть.

— Ещё чуть-чуть. Я помогу, только сразу скажи, если не сможешь, — предупреждаю я, наклоняясь к его лицу.

Он пытается кивнуть и почти незаметно отталкивается правой ногой. Я подхватываю край его снаряжения, упираюсь пятками в землю. Нас хватает на несколько сантиметров. Потом ещё на несколько. Макар закрывает глаза, и я останавливаюсь, не зная, от боли он замолчал или снова уплывает куда-то, где не слышит меня.

Когда его ботинки наконец оказываются в тени, сажусь прямо в пыль. Ладони дрожат так сильно, что не получается завернуть угол лёгкого покрывала. Мне казалось, если по-настоящему любишь человека, в нужный момент найдутся и силы, и правильные слова. Ничего подобного. Я люблю его до тошноты, а единственное, что могу сейчас, — не убирать руку с повязки и слушать указания по рации.

От него пахнет землёй, потом и кровью. Несколько часов назад я прижималась к его плечу и злилась, что он снова собирается куда-то идти. Теперь готова отдать всё, чтобы услышать обычное недовольное замечание. Пусть велит застегнуть куртку, убрать волосы, отойти от двери. Я даже спорить сразу не стану.

— Ты говорил, у вас здесь всё по расписанию. Что-то помощь задерживается, — говорю я, пытаясь достать привычную насмешку из пересохшего горла.

— Жалобу напишешь, — шепчет Макар; один уголок его рта едва приподнимается.

На секунду у меня внутри отпускает. Вот он. Не другой, не исчезнувший под бледностью и болью, а мой невыносимый человек, способный даже сейчас ответить. Но улыбка сразу пропадает, он снова смотрит мимо меня, и я цепляюсь за его руку.

Я не спрашиваю, любит ли он меня, не заставляю давать обещания. Всё это вдруг кажется жестоким: требовать от раненого мужчины ещё и утешать меня. Лучше рассказываю, что Токарев на связи, что аптечка рядом, что я никуда не отошла. Самые обыкновенные вещи, которые могу подтвердить.

— Я слышу тебя, — произносит Макар с усилием и поворачивает голову на мой голос.

— Тогда потерпи. Я же могу разговаривать без остановки, ты сам жаловался, — отвечаю я и осторожно убираю прилипшую к его виску травинку.

Где-то над карьером хлопает. Пригибаюсь прежде, чем понимаю, что делаю. Макар пытается приподнять здоровую руку, будто собирается прикрыть меня, и я возвращаю её ему на грудь. Ругаюсь уже вслух. Не на него — на этот нелепый жест, который срабатывает раньше мысли. Даже лежать спокойно ему приходится учиться.

Время меряется не минутами. Вот на краю повязки появилось новое пятно. Вот он ответил на имя. Вот я снова проверила, не запуталась ли ткань возле лица. Вода во фляге гремит совсем рядом, но я не решаюсь ничего менять без медика. На инструктаже всё было понятно, пока вместо человека передо мной лежал учебный манекен.

Рация оживает, и я вскидываюсь так резко, что сводит шею. Токарев просит назвать, что вижу у входа. Я описываю светлый камень, поваленный куст, ржавую железку в осыпи. Он не обещает быть здесь через секунду. Говорит, что приближаются, и эта честность страшнее утешения, зато за неё можно держаться.

Вскоре снаружи осыпаются мелкие камни. Я замираю. Голова понимает: это могут быть свои, а тело готовится закрыть Макара собой, совершенно бесполезно и без всякого расчёта. Потом слышу знакомый голос.

— Вера, это мы. Не вставай, — окликает Токарев, появляясь у края укрытия; взгляд его сразу опускается на раненого.

Лицо у лейтенанта серое от пыли, один рукав надорван. За ним протискивается мужчина с медицинской сумкой, следом — двое бойцов со сложенными носилками. Людей вдруг становится так много, что я не знаю, куда деть колени и руки. Продолжаю прижимать повязку, даже когда фельдшер уже рядом.

— Дальше я. Вы хорошо помогли, теперь освободите мне место, — говорит он спокойно и накрывает мои пальцы своими.

Не сразу понимаю, что можно отпустить. Кажется, стоит отнять ладонь, и всё, что я удерживала последние минуты, выскользнет. Фельдшер не дёргает меня, повторяет просьбу, глядя прямо в глаза. Отодвигаюсь и прижимаю испачканные руки к себе.

Макар отзывается на вопросы. Медленно, с паузами, но отвечает. Медик работает, а я слежу за его лицом в надежде прочесть то, чего никто не говорит. Он не хмурится сильнее, не торопится беспорядочно. Это пока единственные хорошие новости, которые я могу себе позволить.

Токарев приседает возле меня и коротко спрашивает, цела ли я. Хочу сразу кивнуть, но замечаю, что по тыльной стороне кисти подсохла собственная кровь. Ерунда, царапина о камень. Показываю её, потому что он смотрит так, что соврать не получится.

— Со мной пойдёте. Рядом с носилками тесниться не надо, там каждый шаг на счету, — предупреждает он, указывая на выход.

— Я только буду видеть его? — спрашиваю я; страшнее всего оказывается произнести эту маленькую просьбу.

— Будете, — отвечает Токарев и на секунду сжимает моё здоровое плечо.

Когда Макара перекладывают, он стонет. Я прикусываю губу, чтобы не рвануться помогать туда, где уже работают люди, которые умеют. Мне остаётся собрать аптечку и флягу. Эти вещи до странного простые. Закрыть молнию. Поднять ремень. Не забыть рацию. Делать хоть что-нибудь, пока чужие руки держат его жизнь увереннее моих.

Мы выходим из укрытия. Носилки покачиваются передо мной, и я всё время спотыкаюсь, потому что смотрю только на лицо Макара. Токарев один раз придерживает меня за локоть и велит следить под ноги. Злюсь на себя, опускаю глаза. Щебень, корень, кусок проволоки. Ещё шаг. Я больше не должна становиться человеком, которого тоже придётся вытаскивать.

Макар

На потолке тёмная точка. Пока пытаюсь понять, что это — крепление, мошка или грязь, — за стеной с грохотом проезжает тележка. Я дёргаюсь, и слева под рёбрами вспыхивает боль. Сразу вспоминаю карьер. Руку Веры, скользкую от моей крови. Её голос в рации.

Нужно найти её.

Пробую приподняться, но тело словно оставили где-то отдельно, выдав мне взамен тяжёлую, неповоротливую вещь. Во рту сухо, к коже тянутся провода, рядом стоит прозрачный пакет с жидкостью. Понимаю, где нахожусь, только не понимаю, сколько времени прошло.

— Вера где? — спрашиваю я у женщины, которая появляется возле кровати; голос едва выходит из горла.

Она смотрит на экран, поправляет что-то сбоку и лишь потом переводит взгляд на меня. От этой паузы хочется схватить её за руку, потребовать ответа. Не делаю этого. Не потому, что стал выдержаннее: рука пока поднимается с трудом.

— Девушка, которая приехала с вами? Она здесь, в госпитале. Сейчас позову врача, — отвечает медсестра, проверяя, не мешает ли мне край подушки.

Здесь. Я повторяю это слово про себя и замечаю, что могу снова вдохнуть, насколько позволяет боль. Значит, не осталась в карьере. Не потерялась по дороге. Всё остальное можно спросить потом.