В эту ночь нам не приходится торопиться. Макар смотрит на меня открыто, без прежней попытки спрятать нежность за резкостью. Я касаюсь его лица, а он закрывает глаза и поворачивается к моей ладони. Именно это и доводит меня до окончательной влюблённости: сильный мужчина, который больше не отбирает у себя право нуждаться во мне.

Позже я лежу у него под боком и слушаю, как за окном трётся о стену яблоневая ветка. Макар лениво перебирает мои волосы. Заснуть бы, завтра рано вставать, но я не могу перестать думать о том, что завтра он станет моим мужем.

— А вдруг я перепутаю палец? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

— Вера, я подскажу, — обещает он с такой серьёзностью, что я всё-таки смеюсь.

Утром выясняется, что перепутать палец — самая малая из возможных неприятностей. Я не нахожу вторую серёжку, Макар не может справиться с воротником, а отец звонит с парковки у загса, куда приехал на сорок минут раньше. Услышав его голос, я едва не роняю телефон.

— Пап, мы договорились, что ты приедешь сразу к дому, — напоминаю я, зажимая мобильный между ухом и плечом.

— Я подумал, что дочь у меня одна, а дел на сегодня других нет, — отвечает он после короткой паузы и кашляет, будто виноват в этом.

Макар забирает у меня телефон и подаёт платок, заранее приготовленный во внутреннем кармане пиджака. Вот предусмотрительный же человек.

В загсе светло и немного душно. За соседней дверью плачет чей-то младенец. Перед нами женщина за столом, рядом отец с телефоном и Макар, непривычно прямой в гражданском костюме. Я сжимаю его руку и успокаиваюсь. Нам не требуется особенная обстановка, чтобы происходящее стало настоящим.

На вопрос сотрудницы я отвечаю отчётливо. Макар произносит своё «да» чуть ниже обычного и смотрит при этом на меня. Когда приходит время обменяться кольцами, его пальцы оказываются холодными. Я замечаю это и улыбаюсь. Значит, не одна я тут собиралась проявить чудеса выдержки.

— Поздравляю, жена, — произносит он уже на улице, наклоняясь ко мне, пока отец убирает телефон.

— Спасибо, муж. Теперь тебе официально придётся слушать мои советы по ремонту, — отвечаю я, поправляя ему сбившийся воротник.

К вечеру мы втроём накрываем стол на веранде. Отец привозит торт и сначала упорно отказывается садиться во главе, а потом увлекается спором с Макаром о том, чем лучше укрепить ступени. Я слушаю их, и мне хочется сохранить этот обыкновенный разговор целиком. Месяцы назад они едва могли находиться в одной комнате. Теперь оба одновременно велят мне оставить тяжёлый чайник и оба замолкают под моим взглядом.

Когда отец уезжает, мы спускаемся к озеру. Подол цепляет траву, и Макар предлагает понести меня. Я отказываюсь, зато крепче держу его за руку. На берегу никого нет; вода подхватывает закатный свет, чуть колышется у досок причала. Здесь нам хотелось сказать друг другу то, чего не скажешь перед чужим столом и приготовленным бланком.

— Я не умею обещать красиво, — начинает Макар, поворачиваясь ко мне всем телом.

Макар

В доме опять нет стены. Я почему-то знаю, что ещё секунду назад она была на месте, и всё равно бегу к пролому, спотыкаясь о кирпичи. Пахнет пылью, палёной проводкой и чем-то сладковатым. Во сне запах всегда приходит раньше остального. Потом уже я вижу лестницу, которая обрывается на середине, и белую дверь, лежащую поперёк коридора.

Лена должна быть за ней. Если успею поднять дверь, она выйдет; мы сядем в машину и уедем туда, где ничего этого нет. Я верю в такую простую возможность, пока не наклоняюсь и не замечаю под слоем серой пыли её руку. На пальце кольцо. Я знаю его маленькую царапину и начинаю тереть металл, словно от этого зависит, откроет ли она глаза.

— Лена, подожди, я сейчас, — обещаю я, царапая ладони об острый край обломка.

Дверь не поддаётся. Я тяну сильнее, хотя помню, что на самом деле двери здесь не было. Не было и шанса поговорить: я приехал после удара, когда спасать уже было некого. Но сон не принимает этих объяснений. В нём я всякий раз опаздываю на несколько секунд и всякий раз мог бы успеть, если бы лучше старался.

Кто-то произносит моё имя. Я дёргаюсь так, что сбрасываю с себя одеяло, и несколько мгновений не понимаю, почему сижу на кровати. Руки пустые. Ни кирпича, ни пыли. В горле саднит, под рёбрами тянет старый шов. Я дышу слишком часто и не могу остановиться.

— Макар, мы дома. Это я, Вера, — повторяет жена негромко, оставаясь на своей половине кровати.

Она не хватает меня за плечи, как в первый раз. После того случая мы договорились: сначала позвать, дать увидеть комнату, а уже потом прикасаться. Вера включает лампу, и свет падает на её голые колени, на смятое одеяло, на книгу, оставленную лицом вниз. Я читаю заглавие дважды, прежде чем буквы перестают расползаться.

— Можно к тебе? — спрашивает она и протягивает руку, не касаясь меня.

Я киваю. Её ладонь ложится между лопаток; она просто держит её там, пока я разглядываю комнату. Шкаф. Открытая дверь. Мои брюки на стуле. Чёрт бы их побрал, эти брюки, до чего же хорошо, что они висят именно здесь. Я упираюсь ступнями в пол и жду, когда собственное сердце перестанет мешать слышать.

— Опять тот дом, — выговариваю я, наконец находя её руку.

— Я поняла. Воду принести? — предлагает Вера, убирая волосы с сонного лица.

Я отпускаю её, и она идёт на кухню. Хочется попросить, чтобы не уходила даже туда, но дверь остаётся открытой, слышно, как она достаёт стакан. Я сижу на краю кровати и испытываю нелепый стыд. Мы женаты чуть больше недели. На фотографиях, которые вчера прислал её отец, я похож на нормального счастливого человека. А сейчас она снова ходит по дому среди ночи, потому что мне приснился кошмар.

Когда Вера возвращается, я пью так торопливо, что вода попадает на подбородок. Жена садится рядом, забирает пустой стакан, но не начинает утешать. Я благодарен ей за это молчание: в нём можно наконец расслышать собственные мысли.

— Думал, после свадьбы будет легче, — признаюсь я, поворачивая новое кольцо на пальце.

— Было легче, и ещё будет. Одна плохая ночь не отменяет остальных, — отвечает она и накрывает мою руку своей.

Я знаю эти слова. Их почти так же говорил специалист, к которому меня направили во время реабилитации. Тогда я слушал из вежливости и ждал, когда он выпишет нужную бумагу. Потом всё-таки пришёл ещё раз. Не из-за бумаги. Но между пониманием и умением жить с этим, оказывается, довольно длинная дорога.

— Там всё по-другому, — продолжаю я, глядя на кольцо. — Во сне она ждёт меня. А я знаю, что опоздал, и всё равно не могу перестать бежать, — добавляю я уже тише, сжимая пальцы Веры.

Жена придвигается. Я чувствую её плечо у своего плеча и вдруг вспоминаю не развалины, а Ленину смешную привычку оставлять записки на холодильнике. Она писала список продуктов, а внизу приписывала, что соскучилась. Даже если я уходил на час. Я так долго видел перед собой только последний день, что почти разучился вспоминать её живой.

— Она терпеть не могла, когда я молчал за завтраком, — говорю я, сам удивляясь тому, о чём заговорил. — Ставила передо мной кружку и спрашивала, объявлена ли у нас в семье радиотишина, — заканчиваю я, поднимая глаза на Веру.

У жены появляется осторожная улыбка. Она не отводит взгляда, не пытается переменить тему. Я рассказываю ещё немного: про записки, про неудачный пирог, который мы потом ели ложками прямо из формы. Про то, как мы спорили об имени для сына и каждый делал вид, что уступит другому. В какой-то момент голос перестаёт слушаться. Я опускаю голову, а Вера притягивает меня к себе.

Я плачу недолго, уткнувшись ей в плечо. Потом болят глаза, но удаётся произнести то, что прежде застревало в горле: я любил их. И люблю Веру. Одно не превращает другое в ложь, хотя внутри меня слишком долго жил какой-то жестокий счётчик, требовавший расплачиваться за каждый хороший день.

— Тебе не тяжело это слушать? — спрашиваю я, отстраняясь настолько, чтобы увидеть её лицо.