Вера выходит с медсестрой вовремя. На ней чистая футболка и лёгкая куртка, левый рукав свободно прикрывает повязку. Рюкзак несёт медсестра; Вера явно недовольна этим, но спорить не пытается. Врач даёт ей бумаги и повторяет, что делать, если в дороге станет хуже. Девушка слушает серьёзно. Мне следовало бы раньше заметить: она умеет слушать, когда с ней не разговаривают как с провинившейся школьницей.

Вера

На второй день я начинаю узнавать шаги дежурной по тому, как звякает связка ключей у неё на поясе. До этого мне казалось, что ничего хуже ожидания быть не может. Оказывается, может: каждый раз поднимать голову в надежде увидеть человека, который не собирается возвращаться.

Макар передал меня координатору и уехал. Уточнил, где я буду спать, кому показывать плечо, когда отправляется транспорт, а потом даже не обернулся. Мне досталось место на раскладушке, а вместе с ним — слишком много времени вспоминать наш поцелуй.

Ничего не значит. Хорошо. Тогда почему он так смотрел на меня перед тем, как отстраниться? Почему до сих пор помню, как дрогнула его рука у моей щеки?

К вечеру начинает болеть голова. Медик велит больше отдыхать, а я при каждой попытке закрыть глаза снова оказываюсь рядом с Макаром в машине.

Пересадочный пункт занимает бывшее общежитие. В комнате нас шестеро; остальные живут в палатках во дворе. Соседка бережёт цветок в пластиковой миске и каждый вечер переставляет его подальше от сквозняка. Когда она предлагает мне подержать миску, пока меняет воду в бутылке, я испытываю неожиданную благодарность. Хоть кто-то здесь уверен, что от меня есть польза.

С папой разговариваю с телефона дежурной. Свой после падения я сумела включить, но стоит пошевелить треснувший экран, изображение пропадает. Папа выслушивает новости о дороге, задаёт одни и те же вопросы, и я отвечаю терпеливо, пока не слышу, как он предлагает приехать за мной сам.

— Ты здесь заблудишься раньше, чем меня найдёшь. Пап, дождись уже дома, я сообщу про поезд, — прошу я, поворачиваясь к стене, чтобы он не услышал дрожь в голосе.

— В твоём возрасте я по Москве без навигатора ездил. С дорогой разберусь, — возражает он и шумно выдыхает в трубку.

— Лучше купи те сырники, которые ты всё время пережариваешь. Я ужасно по ним соскучилась, — говорю я, проводя пальцем по облупившейся краске на подоконнике.

— Сама и будешь жарить, раз такая умная, — бурчит папа, но в конце у него наконец слышится что-то похожее на смех.

После звонка я замечаю во дворе похожую на Макарову машину и бросаюсь к окну. За рулём чужой человек. Соседка с цветком деликатно отворачивается.

Вечером отменяют отправку автобуса. По дороге, которую собирались использовать, больше не пропускают транспорт. Координатор собирает нас в коридоре и говорит, что утром попробуют вывезти людей другим маршрутом, вместе с машинами гуманитарного центра. Все начинают спрашивать одновременно. У лестницы плачет девушка, которой обещали сегодня встречу с сыном.

Пропускаю её к координатору, а сама подхожу позже. Меня внесли в список; медик разрешает ехать при условии, что я не буду таскать вещи и постараюсь поспать в дороге.

На рассвете во дворе пахнет выхлопами и остывшей кашей. Я стою возле грузовика, придерживая лямку рюкзака здоровой рукой. Мне помогают подняться на скамью вдоль борта, выдают каску и жилет, проверяют застёжки. Под тентом уже сидит пожилой мужчина с перевязанным предплечьем. Он подбирает ноги, освобождая мне место, и придерживает мою сумку, пока я устраиваюсь.

— У вас тоже все вещи в одном рюкзаке? — спрашивает он, кивнув на потёртую ткань.

— Остальные дома. Я сюда ненадолго собиралась, — отвечаю я и сразу жалею об этой подробности.

У него возле ног маленькая дорожная сумка. Он понимающе кивает, а я отворачиваюсь к прорези тента: рядом человек везёт на коленях всё, что у него осталось.

Мы выезжаем не сразу. Сначала ждём отставшую машину, потом документы, потом стоим у выезда, пока сопровождающие обсуждают что-то по рации. На одной из остановок я спускаюсь размять затёкшую ногу и вижу Макара.

Он стоит возле головной машины вполоборота, слушая Токарева. Несколько секунд просто смотрю на его знакомый профиль. Глупое сердце уже успевает решить за нас обоих, зачем он приехал, когда до меня долетают слова о смене маршрута и группе сопровождения.

Макар поворачивается раньше, чем я успеваю спрятаться за бортом. Взгляд задерживается на моём лице, опускается к плечу. Он произносит что-то Токареву и подходит.

— Медик тебя смотрел перед посадкой? — спрашивает он, останавливаясь рядом, так близко, что я различаю пыль на его ресницах.

— Да. И разрешил ехать, прежде чем ты передумаешь, — отвечаю я, перехватывая лямку и стараясь смотреть ему прямо в глаза.

— Я не собирался возвращать тебя в палату, — замечает Макар и поправляет перекрутившийся ремень у меня на жилете.

Его пальцы касаются ткани возле ключицы. Я замираю, совершенно на себя злая. Он тоже это замечает: слишком быстро убирает руку и отступает.

— Ты с нами до города? — уточняю я, кивнув на машины, чтобы вопрос звучал как можно безразличнее.

— До следующего пункта. Нашу группу поставили на сопровождение после изменения маршрута, — объясняет он, оглядываясь на человека у рации.

Забираюсь обратно, отказываюсь от протянутой руки и тут же больно ударяюсь голенью о край ступеньки. Макар удерживает борт, пока я устраиваюсь, но ничего не говорит. От этого его молчания злиться ещё труднее.

Дорога оказывается длиннее обещанного. Нас несколько раз останавливают, пропуская встречные машины. Под тентом душно; мужчина рядом дремлет, уронив подбородок на грудь. Девушка с медицинской сумкой раздаёт воду и проверяет, не тошнит ли меня. От её внимательного взгляда становится спокойнее.

К середине дня я съедаю печенье, потом ещё долго собираю крошки с ладони. Голова неприятно гудит от тряски. Через щель видны столбы, пустые поля, полоса низких строений. Я пытаюсь представить себе вокзал, людей с чемоданами, табло отправления. Всё время получается Макар у дверцы машины.

Взрыв застаёт меня за этим совершенно мирным занятием.

Впереди что-то грохочет, грузовик резко тормозит, и мы все валимся в одну сторону. Я ударяюсь плечом о чужую сумку, вскрикиваю и цепляюсь за край скамьи. Старик падает на колени. Девушка с медикаментами пытается удержать его, но новый толчок бросает её на борт.

Макар

У дома Вера цепляется носком за разбитую ступеньку, и я подхватываю её левой рукой. Слишком резко: она втягивает воздух сквозь зубы, прижимая ладонь к своему плечу. Я успеваю забыть, что ранен здесь не один. Вот и вся моя забота — тащу человека за собой и радуюсь, что не отстаёт.

— На правую ногу можешь наступать? — спрашиваю я, удерживая её за локоть, пока она ищет опору.

— Могу. Только не устраивай мне ещё один забег, — отвечает Вера и пробует улыбнуться, хотя губы у неё совсем белые.

Впереди уже маячит Токарев; он проверил дом с двумя бойцами и теперь пропускает внутрь тех, кто вышел из ангара. Мы последние. За нами закрывают дверь, и в сумрачной прихожей становится непривычно тихо.

Здание пострадало, но не развалилось: выбиты окна с улицы, обрушен угол крыши над кухней. В жилой половине целы перекрытия и две небольшие комнаты. Здесь устроили временный сбор, пока дорогу к эвакуационному пункту осматривают и готовят транспорт. Во дворе и у соседних построек наши. Я всё равно сначала проверяю задний выход и только потом разрешаю себе опереться на стену. Правое плечо напоминает о себе тупым, неприятным жаром.

— Дальше без вас справимся, командир, — замечает Токарев, наблюдая, как я пытаюсь снять ремень автомата, не поднимая руку. — Фельдшер в большой комнате, ему уже передали про плечо, — добавляет он и протягивает ладонь к ремню.

— Люди из второй машины все здесь? — спрашиваю я, позволяя ему помочь.