Да, теперь, пройдя через этапы материнства, я могу оценить разницу между трёхлеткой и шестилеткой. У Алисы всегда было шило в попе, но около пяти лет она стала более управляема и спокойна. С ней можно договариваться, она все прекрасно понимает.

Через год ей в школу, и я немного волнуюсь. Потому что это совершенно другой этап. Вероятно, моя малышка резко повзрослеет.

- Она может погулять снаружи, если хотите. Погода хорошая, - говорит девушка.

- Там речка близко, - отмечаю. – Я волнуюсь. Всё-таки не настолько она, наверное, большая, - опровергаю свои же, ранее сказанные слова, с лёгкой извиняющейся усмешкой.

- Понимаю, - кивает она. Но я вижу, что не черта она не понимает. Своих-то детей нет явно.

Волнения и переживания матери поймёт только мать, ну или… бабушка со стажем.

- Алиса! – зову я, заходя в здание.

Стена, которую требуется оформить, в фойе, а Алису я оставила в большом зале.

- Алиса! Алиса, где ты? Алиса?

- Мама! – раздаётся звонкий голос дочери. – Я тут!

Я выхожу в зал из бокового коридора и замираю.

А дальше…

Дальше как пыльным мешком по голове.

Ножки дрожат. Голова кружится. Глазам не верю.

Шесть лет… шесть лет… Словно на обратной перемотке я возвращаюсь в прошлое. Горькое… мучительное…

Мне плохо. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Хочется развернуться, бежать…

Но я такой роскоши позволить себе не могу. Потому что Алиса рядом с ним…

С НИМ!

- Вера? – раздаётся богатый на бархатный интонации глубокий голос.

Голос, который я годами не могла забыть. Голос, который шептал мне нежности. И говорил колкости… холодные, разбивающие надежды.

Нам не о чем говорить, - вот так он мне сказал, когда я позвонила, чтобы сообщить о своей беременности. – Ты всё получила, что тебе причитается. Договор разорван, потому что условия были нарушены.

Договор…

А когда я собралась с силами и прошептала в трубу, что беременна, Тимур уже завершил звонок. Сбросил.

- Вера? – чуть тише спрашивает он, потом оборачивается, смотрит на Алису. – Это же…

- Моя мама! – восклицает дочка и бросается ко мне.

Я опускаюсь на одно колено и раскрываю объятья, в которое влетает дочь. С разбегу выбивая весь воздух из моих лёгких.

А я обнимаю её, зарываюсь носом в рыжие распущенные волосы, по-прежнему пахнущие для меня сладостями и цветочным шампунем. И дышу… дышу… стараясь надышаться и отдышаться. По факту использую этот момент, чтобы не смотреть на Лазарева.

- Она ругалась… она за руку меня схватила… вот… так крепко сжала… я так испугалась мамочка… мне было очень страшно… - бормочет дочка.

- Кто за руку схватил? – выпрямляюсь я, осматривая дочь и вижу на её предплечье красный след, оставшийся от чьих-то пальцев. – Тут больно? – аккуратно касаюсь кожи.

- Да… тут… но уже не больно. Уже всё хорошо. Дядя меня спас! – с довольным видом заявляет Алиса. – А я ему солнышко нарисовала. Зелёное. Просто… жёлтого не было.

Я смотрю на лист на флипчарте и вижу огромное зелёное солнце, восходящее над синей травой.

- Алиса… - стону я. – Мы же столько раз говорили… рисуй естественные цвета. Ну почему трава синяя?

- А это другая планета, я так решила. Там солнце зелёное и трава синяя. А дождь будет жёлтым… тут всё наоборот.

Логопед очень ругается, когда Алиса начинает выдумывать. Говорит, что сейчас ей надо отключить фантазию и правильно воспринимать реальность. Все креативы после. Я не совсем с ней согласна, но пока слушаю специалиста. Всё-таки речь она ей за год хорошо выправила. Теперь у дочери год на автоматизацию звуков.

- Кто кричал? – повторяю я, окончательно поднимаясь на ноги и смотря на Тимура в упор. – Кто кричал на мою дочь? Почему? Кто хватал?

Сейчас, как настоящая тигрица, я готова броситься на защиту своего дитя, не смотря на статус и возможности этого человека.

- Алиса же сказала, что я её спас, - уголком рта усмехается Лазарев.

И я раздражаюсь.

На самом деле, это хорошо… хорошо, что на смену онемению и ступору, на смену растерянности и несобранности приходит раздражение. Так легче контролировать свои чувства и эмоции. И выйти с ним на равные позиции. Хотя это сложно. Тимур всегда любил подавлять… Мы редко с ним бывали на равных.

В том числе и из-за нашего контракта с очень странными условиями…

Вера

- Спасибо, что спас, - шиплю я уголком рта. И Тимура почему-то забавляет моя реакция. - Алиса, собери, пожалуйста, свои краски и мелки, - я беру дочь за плечи и разворачиваю в сторону поверхности, которую она разукрасила. – И, пожалуйста, больше не рисуй на стенах.

Меня слегка передёргивает, когда я вижу разноцветные разводы, но в целом могу похвалить за рисунок. Жаль, он здесь совсем не уместен.

- Хорошо, мама, я думала они специально белые. Ты же на них рисуешь…

- Я декоратор, Алиса, и… ты же знаешь, что не на всех стенах я рисую.

Алиса вздыхает с унынием.

- Но они тут все белые, - шепчет она. – Я думала, их надо разукрасить.

Бросаю косой взгляд на Лазарева, потом мягко подталкиваю Алису в нужном направлении.

- Потом поговорим. Иди собери краски. Побудешь пока что со мной. Хорошо?

- Хорошо, - вздыхает Алиса и отходит.

А Тимур наклоняет голову к плечу у спокойно говорит.

- Ну, как возмещать урон будешь, Вера?

Вопрос меня не удивляет. Мой ребёнок – моя ответственность. Не уследила…

- Останусь после работы, наведу порядок.

- Так ты ещё и маляр?

Вскидываю подбородок выше.

- Я швец и жнец. И на дуде игрец, Лазарев, ты забыл?

Мои выпады его забавляют. О… он всегда любил выводить меня на реакцию. Если б тогда не вывел, черта с два я б согласилась на этот грёбаный фиктивный брак! Лазарев прекрасно знает, на какие кнопки жать, манипулятор. И какие слова подобрать, чтобы склонить человека в свою сторону.

- Думал, тех денег, что ты получила по условиям договора достаточно, чтобы долго не работать.

- Ты прекрасно знаешь, куда пошли те деньги, которые я получила по условиям контракта, - шиплю я.

- А премиальные?

У меня голова кругом от его цинизма.

Замираю на мгновение, пойманная в плен его взглядом. Лицо Тимура — идеально вылепленная маска холодного превосходства. Четко очерченные, насмешливо поджатые губы, мягкие и чувственные, упрямый волевой подбородок. Лазарев словно сошел со старинного портрета. Этакий надменный аристократ из прошлого века. Пафосный английский герцог!

Но, чёрт… какой притягательный.

Особенно – его глаза. Он не просто смотрит, сканирует взглядом, оценивает, словно взвешивают стоимость каждого встречного индивида на невидимых весах. Вот и сейчас он проделывает тоже самое со мной. Сравнивает меня нынешнюю и меня прошлую. Да, Лазарев, я уже не та двадцатилетняя наивная дурочка, согласившаяся на твоё феноменальное в своей неожиданности предложение.

Но у меня не было выбора.

И ты об этом прекрасно знал.

И воспользовался.

Сначала моим предложением.

А потом и моей слабость.

И телом…

Отравил сердце, душу, мысли.

И вот что из этого вышло.

В глазах Лазарева нет ни капли тепла, лишь холодная оценка. Они сверкают, как отполированный лед, и я готова прочитать в этом блеске: «Я всё это уже видел, и ты мне не интересна».

Но… на мгновение… всего лишь на мгновение в их глубинах полыхает пламя.

Раз… и всё.

И мне оно не нравится.

Ещё меньше нравится дрожь, которая пробегает по моему телу.

О, нет… о нет, Лазарев… Даже не думай.

Шесть лет прошло, но за тот год, единственный наш совместный год, я тебя изучила. Не всего, но натренировалась считывать, что скрывается за этим идеальным покер фейсом.

- А премиальные – это уже не твоё дело, Тимур, - отвечаю холодно.

- Да, ты права, не моё, - кивает он.

Я эти деньги особо не трогала. Часть вложила в бетон. Сейчас квартира сдаётся. Это наша подушка безопасности и будущее жильё для Алисы. А часть просто положила на депозит. Сначала мне хотелось вернуть эту подачку Лазареву, но после того, как я узнала, что беременна, я решила, что это не мои деньги, а дочери. Да, чёрт возьми… он не дал мне возможности объясниться. А теперь я ничего не хочу ему объяснять.