Я вспоминаю, как он раньше пропадал в офисе или работал, запершись в кабинете. Потом часа в три-четыре приходил ко мне и сбрасывал накопившийся стресс, занимаясь любовью: неистовой и резкой. А потом нежно… с чувством…

Нет, не любовью, - поправляю сама себя. – Это был обычный секс. А любовь я уже сама себе придумала.

В груди гулко о рёбра бьётся сердце.

Ой, зря я это вспомнила… зря…

- Я хочу провести время с тобой и Алисой, работа без меня не встанет на стоп.

- Как вы заговорили… это же безответственно, господин Лазарев. Да и вообще, - упираю руки в боки, - ты хотя бы поинтересовался, а хотим ли мы проводить своё время с тобой.

И вот я стою перед ним в вызывающий позе, ощетинившись, как загнанное в угол животное.

Прекрасно… нечего сказать.

И я осознаю, что, возможно, моя агрессия вообще лишняя, но ничего не могу поделать. Оно само так получается. Сегодня Лазарев перегнул палку, теперь я хочу её окончательно сломать.

- Вера, - шепчет он моё имя. – Ве-е-е-ра-а… - протяжно и нежно, и мурашки против воли пробегают по рукам. Эта бархатная интонация мне хорошо знакома. - Необязательно спорить. Может быть, давай как-нибудь нормально начнём общаться?

- Нормально, Тимур, это не про нас. Я не хочу с тобой общаться. Не то чтобы нормально, вообще никак.

Ужасно… почему дрожит голос? Лазарев поймёт, что я волнуюсь. А я не хочу, чтобы он этого понимал. У меня к нему ровное отношение. Ровное. То есть никакое. Равнодушное. Что есть он рядом. Что нет его. Одинаково.

Но это ведь не так…

Словно упрямый ребёнок я отбрасываю его предложение мира и дружбы. Мне не нужен мир с Лазаревым, а дружба – тем более. Даже ради Алисы. Было спокойнее, когда он отсутствовал в нашей жизни. А здесь – пара дней и всё перевернулось с ног на голову.

- Ну что ты заладила: не хочу, не хочу. Повзрослей, Вера. У нас дочка. У меня дочка.

- Ты о ней ещё пару дней назад не подозревал.

- А теперь подозреваю, - усмехается Лазарев и делает шаг ко мне навстречу, а я невольно отступаю.

Мы на веранде. Яркий, льющийся из окна свет, остаётся позади. Нам окутывает густая тень и мрак ночи.

- Вера, я ведь уже извинился, - его голос понижается до интимного шёпота. – Поверь, все виновные в сегодняшнем инциденте будут наказаны.

- Хорошо. Поверю, - говорю я и мне нравится, что мой голос дрожит сильнее.

А ещё мне не нравится, что руки Лазарева внезапно ложатся мне на плечи и сжимают их.

Напряжение такое сильное, что мне хочется вскрикнуть. Я даже приоткрываю рот, но ни звука издать не могу.

Зачем он меня трогает? Зачем касается? Я не хочу, чтобы он меня касался. Это неправильно.

Мы – чужие, - словно мантру твержу я про сеья.

Только Тимур делает ещё один шаг мне навстречу, и вот мы уже стоим друг напротив друга, поясницей я плотно прижимаюсь к ограде веранды.

А Тимур застыл в считанных миллиметрах от меня.

Его слишком много. Его снова слишком много, а я не понимаю, как это вынести, поэтому начинаю задыхаться.

Нервы… напряжение… всё вместе выдаёт меня с головой. Моё состояние… Я пьянею от его близости…

Ловлю ртом воздух, а Тимур внезапно ловит губами мои губы.

И окружающий мир пропадает, и ощущение времени пропадает, и я пропадаю, растворяясь в нежном и таком внезапном поцелуе, во вкусе его рта, в его аромате, в мужской силе. Во властности этого человека. Только он целовал меня так. Только он обнимал меня так.

Так… что я чувствовала себя живой и желанной.

Воспоминания бомбардируют мою голову, прошлое перемешивается с настоящим. Вырвавшись из горла стон саму меня пугает. А то, что мои руки ложатся на плечи Тимура и крепко их сжимают, кажется мне противоестественным.

Моим телом будто что-то управляет. Что-то, что сильнее меня. Сильнее разума и любых логичных доводов.

Я его хочу, а он, я это чувствую, хочет меня.

Какое-то время мы целуемся, словно оголодавшие друг под другу безумцы. Тимур сжимает мою талию крепкими ладонями, гладит спину, поднимается выше, мурашки бегут следом за его прикосновениями. Пальцы Лазарева зарываются волосы на моём затылке, сжимают их сильно, собирают в хвостик, тянут. И снова мой стон: гортанный, полный наслаждения и неги.

И поцелуй становится ещё более страстным, глубоким и желание бьёт пульсом в животе и между ног. Мы соприкасаемся бёдрами и трёмся друг от друга.

Чистое сумасшествие.

Как оно зажглось так резко и разгорелось так сильно?

Как? Как простой поцелуй мог дойти вот до этого? Если бы в доме никого не было, всё бы закончилось в спальне.

Но в доме наша дочь и моя подруга. И безумные объятия на веранде - это наш максимум на сегодня.

Мы отрываемся друг от друга, тяжело дышим, отводим взгляды в разные стороны.

Что это было? Что это, мать вашу, было?

И как общаться дальше?

Я уже ничего не понимаю.

Вера

Когда с утра открываю глаза, первым делом вспоминаю, как вчера позорно сбежала с веранды, схватила Алису за руку и утащила наверх под предлогом, что пора спать.

- День жуткий был, - на прощанье я зыркнула со злостью на Тимура, стоявшего возле окна.

- Зато его завершение – приятным, - не преминул подколоть меня этот наглец.

Задумчивая улыбочка бродила по его губам, которые несколько минут назад так страстно атаковали мои.

- Ну… я б поспорила, - фыркнула и, кивнув, спокойной ночи, удалилась в спальню.

Где, конечно, сон сразу ко мне не пришёл.

Это Алиса засопела практически в момент, когда её голова коснулась подушки. А я ворочалась с боку на бок, смотрела на большой диск полной Луны за окном и перебирала в памяти мгновения поцелуя.

Стоны, сбивчивое дыхание, ласки, объятья, как крепко Лазарев сжал меня, как притянул к себе, как проводил рукой по волосам, как глубже целовал, пробуждая желание.

Оно не сразу улеглось.

Я сжала бёдра и приказала своему телу успокоиться.

Но как?

У меня семь лет никого не было. Дальше поцелуев дело не шло. А я… я живая женщина.

У которой тоже есть потребности.

Но сначала я была вся в ребёнке, мне не хотелось ничего, только спать, есть, играть с малышкой и дышать свежим воздухом, набираясь сил.

Переживания за брата постепенно сошли на нет, когда мы с мамой поняли, что опасность миновала. Да, был долгий период восстановления, потом обучение на дому, когда я помогала ему заполнить пробелы, полученные во время болезни. Потом мама ушла. Опять не до свиданий было.

Когда я, наконец, расправила пёрышки, поняла, что довольно критично смотрю на мужчин.

Секс ради секса – не для меня.

А любовь не приходила.

Чувства застыли, будто насекомое в янтаре.

И воспоминания о той сильной любви, которую я испытывала к Лазареву, возможно, мешали мне взглянуть на других мужчин с интересом.

Но я пыталась. Встречалась. Общалась. Но кроме дружеского интереса ничего не испытывала.

Поцелуи были приятными, не больше.

А вчера, когда Тимур с жадным напором атаковал мой рот, я рассыпалась, как песчаная фигура на берегу. Меня смыло прибоем. Разбросало, утянуло на дно морское. И губы Лазарева – единственное, что давали мне кислород для жизни.

Да… с ним я ожила.

А он?

А он… да чёрт его знает, что ему надо.

Сложно забраться в голову к мужчине, мы же по-разному мыслим.

А к такому мужчине, как Тимур, так и подавно. Он загадка… Я уже однажды решила, что мы неплохо ладим и я его понимаю, но оказалось, что я ошибаюсь.

И сейчас мне очень не хочется ошибаться… очень…

Второе, что я понимаю: Алисы нет рядом.

В другой день, я бы не волновалась. Дочь могла спуститься в гостиную, включить телевизор и смотреть утренние мультики на детском канале. Но сегодня я ощутила лёгкий приступ паники.

Лазарев здесь…

Что если… он увёз её?

С другой стороны, зачем?