Денежная тема эти эвенты, ничего не скажешь.

А потом я потрогал шею, где кожа под пальцами лежала сухая и чужая, как чужой пергамент. Правый глаз до сих пор смотрел на мир сквозь розовое. Стекло в окошке в трещинах. И за окном ходит кто-то, кто пересчитывает всех до последней головы.

Если честно, за встречу с Пастухом и пары миллионов было бы мало. Восемьсот тысяч это просто такая хитрая цена, чтобы человек в здравом уме не встал и не ушел. Магазин в этом хорошо разбирается. Он и не таких удерживал.

Гости стали расходиться. Старуха пошла первой, унося пакет с семенами, и на прощание посоветовала мне «девку не мыть в горячей, а то расползется». Водолаз отстоял свое и вышел, не оборачиваясь, оставив в углу черную лужу, которую я решил тереть только в перчатках. Стеклянная женщина у порога развернулась в последний раз:

— Семьсот, — прозвенела она всеми своими осколками.

— Идите уже.

— Я вернусь, когда она надоест тебе.

— Не дождетесь.

Она звякнула так, будто ей сказали что-то приятное, и ушла в серое утро.

Человек с идеальным овалом вместо лица… а был ли такой у нас вообще? Нигде его не вижу… Ну да и хрен с ним. Может, показалось.

Шамхат поднялась с ящиков последней. Встала, выпрямилась во весь свой невозможный рост, и посмотрела в окошко.

Снаружи что-то застучало по асфальту. Ровно, со странным костяным звуком, в четыре такта.

Я подошел и посмотрел через треснутое стекло.

К ларьку подкатывала карета. Настоящая, черная, с лаком, с гербом на дверце, который я не разобрал, потому что он шевелился и постоянно менялся. Запрягли в нее четырёх коней. Точнее, то, что осталось от коней: белые кости, собранные правильно, до последнего ребра, и они перебирали ногами по лужам и цокали, как живые. На козлах сидел кучер в ливрее и цилиндре, и под цилиндром желтел голый череп.

Кучер повернул череп ко мне и вежливо приподнял цилиндр.

— Моя, — сказала Шамхат. — Не пугайся, они не кусаются.

— Я и не пугаюсь. Я думаю, где вы ее паркуете.

Она рассмеялась в платок. Потом протянула руку и взяла меня за щеку. Двумя пальцами, легко, так треплют за щеку хорошего мальчика. Пальцы пахли инжиром, и я на секунду увидел, как переписываю на нее подсобку, кота, зарплату и обе почки.

Я вырвался. И сразу же отпустило.

— Я осталась довольна, котенок. В высшей степени. Мои сестры получат все, что заказывали, и еще неделю будут спрашивать, откуда у меня такой мальчик. Я скажу, что не отдам.

— Скажите им еще, что стекло в окошке под ремонтом. Чтоб не удивлялись, если вдруг решат лично прийти.

— Скажу. — Она достала откуда-то из складок платья маленький мешочек. Темная кожа, шнурок. Внутри звякнуло. — Это тебе за то, что ты милый. Не открывай при мне, я не люблю смотреть, как люди благодарят.

Мешочек лег мне в ладонь тяжело. Хм, не по размеру тяжело. Золото?

Шамхат обернулась у двери и посмотрела на коробки. Швабра спала и Котя спал, задрав все четыре лапы.

— За новой вещью следи, — сказала она уже без насмешки. — Эта отбитая овца… тоже очень интересная.

— Отбитая овца? — я приподнял бровь.

— Отбитая от чужого стада, — улыбка снова тронула уголки ее губ. — И за котом приглядывай. Ты ещё не осознал всех его возможностей.

— О как, — только и сказал я. — Боюсь даже представить…

Дверь закрылась. Кучер щелкнул костяным кнутом, и карета тронулась. Сначала по асфальту, вдоль рельсов, к гаражам. Потом копыта перестали доставать до земли, и стук пропал. Скелеты перебирали ногами прямо по воздуху, набирая высоту, как самолет по невидимой полосе. Карета поднялась выше гаражей, выше тополей, прошла между двумя девятиэтажками на уровне пятого этажа и скрылась за углом дома, где на балконе кто-то уже курил первую утреннюю.

Я был уверен на сто процентов, что курящий ничего не увидел. В этом районе не замечают и трамвай, который не по расписанию. Что уж говорить о летающих экипажах.

Вернувшись за прилавок, я развязал шнурок.

Внутри мешочка лежали три монеты. Золотые, крупные, толстые, как крышки от пива, и очень старые. Не блестели, а тускло светились, будто их сто раз перекладывали из руки в руку… и все эти руки давно истлели. На одной различался профиль, но не человеческий, слишком длинная шея. На другой какие-то клинья, вроде тех, что были на желтом свитке с заказом сестер. Третья лежала лицом вниз, и переворачивать ее я не стал.

Бухгалтер внутри меня радостно прикинул вес и курс золота. Все остальное внутри меня сказало: не надо трогать.

Я затянул шнурок и убрал в самый угол среднего яруса, за пачками «Беломора», где до них никто не доберется, включая меня.

Кто в курсе, чем платят древние сударыни, когда хотят просто сказать «спасибо»?

Терминал моргнул.

[ПОСТУПЛЕНИЕ НЕУЧТЕННОГО АКТИВА. ОФОРМИТЬ НА БАЛАНС?]

— Нет, — сказал я. — Это личное.

[ПРИНЯТО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: НАПРАСНО.]

Я взял тряпку, натянул перчатки и пошел тереть черную лужу в углу.

Серое утро за рольставнями выглядело как кофе три-в-одном: мутно, тепло не будет, но хоть какое-то.

Стажёр Швабра проснулась сама, около половины шестого. Села на коробках, посмотрела вокруг так, будто впервые видит ларек, потом посмотрела на Котю у себя на коленях.

Кот проснулся тоже, потянулся и ушел жрать, потому что рабочий день у него, как у любого руководителя, начинается с завтрака.

Я подошел и встал напротив, как встают перед новобранцем, только вместо автомата в руках у меня был кофе.

— Ну-с, как грицца… Доброе утро, коллега. Кофе будешь?

Кивок.

— Сахар?

Кивок.

— Два?

Кивок.

— Три?

Кивок.

— Ты на все киваешь.

Кивок.

Я дал ей стакан с двумя ложками, потому что три это уже не кофе, а сироп от кашля. Она взяла двумя руками, подула на пену, и это меня почему-то успокоило.

Дуть на горячее она не забыла. Значит, стерли не все, кое-что в этой хорошенькой головке осталось.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Ты в штате. Ставка ноль пять, испытательный срок три месяца, бейджик уже есть. Работа простая. Товар приезжает снизу, на подъемнике, в шесть утра. Мы его принимаем, проверяем сроки, раскладываем по полкам. Ценники клеятся сюда, — я показал на край полки, — лицом к покупателю, не вверх ногами, за перевернутый ценник Терминал снимает сотку. Пол моется два раза за смену. Полы это твоя стихия, судя по документам.

Она посмотрела на швабру у холодильника. Потом на меня. В глазах прочиталось что-то, очень похожее на «серьезно?».

— Да. Извини. Экстренная ситуация была.

Я взял и протянул ей швабру. Она взяла черенок. Не за середину, как берут швабру, а сверху, за самый конец, двумя руками, как берут весло или посох. Постояла, посмотрела на тряпку внизу. Наклонила швабру и попыталась провести тряпкой по линолеуму, держа ее в вытянутых руках, на манер человека, который трогает палкой мертвую крысу.

— Не так. Смотри.

Я показал. Хват ниже, корпус вперед, тряпка плоско, движение восьмеркой. Она повторила. Криво, но повторила, и с третьего раза восьмерка стала похожей на восьмерку.

— Уже лучше. У тебя талант. Через месяц будешь мыть лучше меня, а я закреплюсь в кассирах, где и место человеку с высшим образованием.

Толик из-за прилавка засипел:

— Денчик, разверни меня! У тебя там девка со шваброй, а я на стену смотрю. Это дискриминация!

— Толик, ты декор.

— Декор с глазами!

Я сжалился и повернул банку на четверть оборота. Толик уперся мордой в стекло и выпучил глаза на Швабру.

— Здравствуйте, девушка. Нас так и не представили друг другу по-человечески. Меня Анатолий зовут. Я тут временно в стесненных обстоятельствах, но вообще у меня свое дело. По металлу.

Стажёр Швабра глядела на Толика с тем же выражением, с каким смотрела на кофе. Потом медленно подняла руку и помахала ему. Дружелюбно, как машут соседу в окне.