— Слышал?

— Только Толика. Но я решил про Толика не рассказывать.

— Правильно решил. Дальше.

— Дальше он достал из кармана леденец, — Я поморщился, потому что вспомнил ту бумажку. Она выглядела так, будто лежала в кармане с перестройки. — Сказал: «Угощайся, студент». И смотрел. Ждал, возьму или нет.

— Взял?

— Я не беру конфеты у мужиков в форме, которые интересуются моим психическим здоровьем. Отказался. Сказал, что аллергия или типа того.

— У тебя нет аллергии.

— У меня и квартиры нет, но я же не рассказываю об этом первому встречному майору. — Я пожал плечами. — Он как-то выдохнул, спрятал леденец обратно и черкнул что-то в блокнотик. Ушёл довольный и кому-то по телефону сказал, что смену я отстою. Я тогда подумал, странный дядька, но мало ли, у него на участке промзона, тут все странные.

Лера медленно кивнула.

— Табельный индикатор.

— Че?

— Конфета. Их выдают участковым на аномальных территориях. Сладкая дрянь, сваренная из какой-то химии с Изнанки, и в неё вшито Правило.

— Какое? — насторожился я.

— Простое. Нормальный человек эту конфету не ест. Никогда. Ему всегда что-нибудь мешает: диабет, брезгливость, воспитание, некогда. Он сам не понимает, почему отказался, просто отказывается. — Она сделала паузу. — А если ты мутировал в аномалию или в тебя уже корни пошли, ты её берёшь, разворачиваешь и суёшь в рот. И язык синеет. Или сыпь по шее.

Я подумал про ту секунду, когда смотрел на жёлтый шарик и думал «нет, ну его». Желтое с корочкой, Серега такое сказал избегать, пока квас пью.

Показалось, что решение тогда принял я сам. Теперь уверенности поубавилось.

— То есть он меня не отравить хотел.

— Он твой статус проверял. Гражданское ты лицо или уже сущность привязанная. — Лера усмехнулась без веселья. — Съел бы и посинел, ему пришлось бы писать на тебя акт о перерегистрации. Три стопки бланков, каждый в трёх экземплярах, потом согласование. Ты отказался, и он обрадовался, что писанины не будет. Отсюда и довольный вид.

Я молча переваривал эту новость. Так Гущин значит… в курсе всей паранормальщины был? С самого начала?

— Гуманный подход, — наконец выдал я.

— Ленивый. Что в нашей системе одно и то же.

За стеной, где-то в тупике коридора, что-то тихо стукнуло. Или мне показалось, нервишки шалят. Котя в коробке приоткрыл глаз, повёл ухом и снова уснул. Значит, показалось.

— Ладно, — сказал я и начал раскладывать на прилавке пачки сигарет по линейке, потому что руки требовали занятия. — Значит, идём не в отдел, а в опорный пункт. К Гущину.

— С какой целью?

— Со сделкой. — Я выровнял «Винстон» с «Кентом». — Смотри. Гущину пятьдесят с чем-то. У него участок с промзоной, гаражами и ларьком, в который по ночам ходит неведомая срань за дошиком и сигаретами. Чего он хочет?

— Досидеть до пенсии.

— Досидеть до пенсии так, чтобы на участке не висело ни одного нераскрытого трупа, а в его отчётах не встречалось слово «необъяснимо». Таким не нужна слава. Гущину подавай тишину и закрытые дела.

— Допустим.

— Вот и предложим ему тишину. — Я ткнул пальцем в сторону Швабры. — Она сидит в ларьке и моет полы. Никаких ЧП, никаких рапортов, никаких трупов с отпечатками, которых нет в базе. А он взамен пробивает её по-тихому. По своим старым каналам, через кого-то в архиве, через бывшего напарника, неважно. Главное, не через микросхему тупую, которая выдаст ошибку, а через живого человека, который посмотрит на фотку и скажет: да, вроде видел.

Лера смотрела на меня несколько секунд.

— Ты хочешь заключить с участковым устный договор о неразглашении в обмен на розыск.

— Я хочу предложить ему выгодную сделку. У меня это лучше всего получается.

— С Аркадичем получилось только потому, что ты перстнем сверкнул. Вряд ли старый мент оценит буржуазную бирюльку.

— Перстень я оставлю дома. Ну, здесь. — Я подумал. — Гущину такое показывать нельзя, у него, наверное, тоже бланк на это есть.

Лера медленно, почти против воли, кивнула.

— Может сработать. Если он такой, как ты описываешь. — Она посмотрела на часы в телефоне и нахмурилась. — К первой паре мы успеем, если вызову такси сейчас. После пар возвращаемся, берём её и идём к Гущину. Вместе. Одного я тебя туда не пущу, ты ему что-нибудь продашь.

— Я продаю только за деньги.

— Именно этого я и боюсь.

Я сгонял в подсобку и надел куртку. В рюкзак положил ноут.

— Зинаида Петровна, — сказал я, когда мы с Лерой вышли в зал.

— М-м.

— Мы на занятия. Стажёр Шваб… Афина, да, её зовут Афина или просто Фина… короче, она останется здесь. — Я кивнул на Швабру. — Кормите её… ну, что сами едите. Кофе с сахаром. Если что, она всегда готова помочь.

Тётя Зина поверх очков оглядела худую фигуру в толстовке до колен.

— Чем она поможет?

— Она сильнее, чем выглядит.

— Все они сильнее, чем выглядят, пока замуж не выйдут, — сказала тётя Зина и вернулась к сканворду.

Я подошёл к стажёру. Фина смотрела на меня внимательно, с тряпкой в опущенной руке.

— Остаёшься с ней. Слушаешься её, как меня, — чётко и раздельно произнёс я. — Полы, витрины, коробки и тэ дэ. На улицу не выходишь. Никого не трогаешь, если оно первое не тронуло тётю Зину или Котю. Поняла?

Кивок.

— Обернусь после обеда. Обещаю.

Снова кивок. Потом она осторожно, двумя пальцами, поправила мне воротник куртки, за которым сидел значок с Ильичом, и снова взялась за витрину.

Боссу-нову начала мурлыкать с того же места.

Лера уже стояла у двери, вызывала такси и, как всегда, посматривала в верхние углы. Я догнал её.

— Кстати, Денис, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Что?

Она не повернулась. Говорила негромко, глядя на экран телефона, как будто зачитывала адрес таксисту.

— Если Гущин ведёт весь учёт по этому району, то исчезновение твоего Влада тоже прошло через его руки. Не бывает так, чтобы кассир пропал с концами, а участковый не закрыл это дело какой-нибудь отпиской. «Выехал к родственникам». «Сменил место жительства». Что-то он написал. — Она наконец посмотрела на меня. — Он может знать, как именно Влад уволился.

Я сглотнул. Клочок бумаги со словом «ходи» торчал из бетона в двадцати метрах отсюда, за инвентарной, и почерк на нём был угловатый, с нажимом.

Тётя Зина на нашими спинами послюнявила палец и перевернула страницу.

Такси оказалось серой «Грантой» с треснувшим бампером и ёлочкой-вонючкой на зеркале. Водитель кивнул нам, не отрываясь от радио, где бодрый голос обещал пробки на Волгоградке, и мы поехали.

Я устроился на заднем сиденье, вытянул ноги, насколько позволяла спинка переднего кресла, и почувствовал редкое, почти забытое умиротворение.

— Ты сейчас улыбаешься, — сказала Лера, не поворачивая головы. Она сидела рядом и, как всегда, коротко глянула в верхние углы салона, прежде чем расслабиться. — У тебя лицо человека, который выиграл в лотерею.

— Я выиграл тебе восемьсот шестьдесят рублей, как минимум. Это восемь пачек «Дошика» или сорок пакетов-маек по оптовой цене. — Я похлопал по сиденью. — В прошлый раз ты меня заставила ехать в машине, где подсветка была цвета клубного туалета, а водитель называл меня «уважаемый». Мне было неловко всю дорогу.

— Тебе было неловко, потому что для тебя было важно, входит ли вода в стоимость поездки.

— Это законный вопрос. И в этот раз, кстати, воды нет вообще. — Я осмотрел карман на спинке кресла впереди: там лежала мятая карта Подмосковья и одна перчатка. — Но ладно. Не всё в жизни бонус.

Лера закатила глаза так выразительно, что я почти услышал, как они щёлкнули.

— Две бутылочки… Ты их вынес, как трофей с охоты. Сунул в карман пиджака, который я тебе лично выбирала. Он потом висел на тебе, будто в нём носили кирпичи.

— И где мы потом эту воду выпили?

Пауза.

— В Клубе, — сказала она с неохотой.

— В Клубе. Где в меню коктейль стоит год памяти, а вода из-под крана, я подозреваю, вообще не вода. А просто что-то мокрое и похожее на неё, — Я развёл руками, насколько позволял салон. — Горло было как наждачка, и что нам спасло связки? Правильно. Моя, как ты говоришь, жадность.