— Я подумаю над предложением, — дипломатично ответил я, но по спине пробежали мурашки.

— Подумай. А пока думаешь, запиши: если на следующих эвентах войдёшь в топ-10 по Москве, будет бонус. Хороший по-настоящему, не как эти твои крошки за Кириешки. А если дойдёшь до топ-3, познакомлю тебя с Олегом с Кутузовского.

— Кто такой Олег?

— Олег держит первое место по Москве уже сорок лет. Кремень, а не человек. — Голос Директора стал почти нежным. — Правда, от Олега там осталась только кассовая дисциплина и правая рука, но рука, Кротов, золотая. Сдачу считает быстрее тебя.

Я замер с телефоном у уха. Котя тоже перестал лизать лапу, будто хотел услышать ответ.

— А остальной Олег где?

— Ха, — сказал Директор. — Купился. Я твой паранормальный вайб, Кротов, за две смены освоил и теперь могу применять в обратную сторону.

— Э-э-э…

— Тебе втирают про разумную грибницу, девятнадцатый век и прочую чушь, а ты уши развесил как маленький. Развивай критическое мышление, стажёр, пригодится по жизни. Олег жив-здоров, просто человек фокусируется на главном.

Я выдохнул. Старый-добрый газлайтинг на месте, никуда не делся. А то я уж испугался за Директора, какая муха его укусила.

— На правой руке, полагаю, — уточнил я.

— На результате, Кротов. Не будь буквалистом. Иди, кот тебя ждёт, я даже через трубку слышу, как он там скребётся.

Кот действительно ждал. Он уже стоял у стальной двери подсобки и смотрел на неё так, будто дверь лично задерживала выдачу корма. Лапой он периодически царапал пол.

Я щёлкнул засовами, вышел в коридор и прошёл в зал, не убирая телефон от уха. Утренний свет пробивался сквозь дырки в рольставнях и рисовал на полу решётку, холодильники гудели свою вечную ноту, кофейный аппарат у входа моргал зелёным. Обычное утро обычного ларька, если не знать, что ночью здесь продали часы с датой для человека с рябиной в бороде.

У стеллажа с лапшой стояла Швабра. Она, судя по всему, проснулась и только что вышла из инвентарной. Стажёр потягивалась, подняв руки над головой, и зевала во весь рот, как самая обычная девчонка после пары в универе. Потом наклонилась вбок, размяла шею, повертела плечами. Толстовка на ней висела до колен.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ, серьёзно, как коллега коллеге на проходной. Потом заметила Котю и присела на корточки, чтобы почесать ему за ухом, но кот уже целенаправленно шёл к прилавку. У неё вышло только скользнуть пальцами по рыжему хвосту.

Пакет с влажным кормом лежал на средней полке. Я разодрал его одной рукой, вытряс содержимое в миску и поставил рядом с коробкой из-под «Доширака». Котя припал к миске так, словно последние сутки его морили голодом, хотя жрал он вчера каждый час, между клиентами.

— Так, теперь дальше по списку, — продолжил Директор. — Краб.

— Что краб?

— Краб, Кротов, это редкий деликатес, который новый стажёр добыл для Нижнего Ящика. Новая позиция в ассортименте, причём такая, за которую с меня уже спрашивают. Панцирь пустим на стройматериалы для филиалов, там прочность выше бетона, а клешню сегодня ночью выкупил один гурман с Патриарших. Не торгуясь.

— Сколько?

— Не твоего уровня доступа цифра. Но твоя доля начислена. Бонус за расширение ассортимента, смотри в Терминале, порадуйся.

Я порадовался. Секунды две. Потом услышал, как на фоне шуршит бумага, и понял, что бутерброд у нас сегодня классический: хлеб сверху был вкусный, а вот масло сейчас пойдёт горчичное.

— А теперь, Кротов, штрафы.

— Кто бы сомневался.

— Зачитываю по позициям. — Директор откашлялся. — Первое: нарушение складского Правила номер два зоны пять. Второе: порча трёх стеллажей путём обрушения. Третье: нарушение режима хранения живого краба.

— Какого ещё режима? Он сам вылез!

— Ты на него, Кротов, стеллажи обрушил. Хитин попортил. Это отражено в акте, вон, я вижу трещины на снимке. Четвёртое: несанкционированное использование швабры в качестве ударно-дробящего оружия.

— Уточните, какой из двух.

— Пятое, — не моргнув, продолжил он, — порча этого самого ударно-дробящего оружия. Шестое: ремонт стены на складе, там теперь вмятина в форме краба. Седьмое: утилизация испорченного товара, поддон с молочкой залит жидкостью неустановленного происхождения. Итого сумма штрафа…

Он назвал сумму. Ясно, подумал я, классический подход эффективного управленца. Если дело держится на соплях, надо затянуть сопли потуже. И, главное, красиво это оформить.

— А почему Терминал мне это ещё не сообщил, — сказал я кисло. — Обычно он расторопнее…

— Кротов, Терминал это машина. У него нет эмпатии. Он тебе циферки выдал, и всё. А я звоню, чтобы оштрафовать тебя с душой. Чувствуешь разницу?

— Пока чувствую только шею. Которую мылят.

— Это называется корпоративная культура. Сотрудник должен пережить штраф не в одиночку, а с поддержкой руководства. Мне, поверь, грустно тебя штрафовать. Но я делаю это ради твоего же роста. Ты запомнишь про краба, про стеллажи и хитин, и в следующий раз обрушишь на монстра что-нибудь менее дорогое.

— Например, себя.

— Например, себя, — легко подтвердил он. — Ты у нас пока по балансу дешевле стеллажа.

Я хмыкнул и краем глаза уловил движение у стеллажа с лапшой. Стажёра Швабры там больше не было. Толстовка мелькнула в проходе к техническому коридору и пропала.

В туалет, наверное. Хотя я не был уверен, что туалет входит в её базовые потребности. Кофе с сахаром входит, это я выяснил. Про остальное пока непонятно.

— В общем, с бонусом и штрафами разобрались, — подытожил Директор, и по звяканью я понял, что он размешивает сахар. — Ещё раз молодец. Топ-15 за Чёрную Пятницу это серьёзно, Кротов. Я в тебя, в общем-то, верил. Процентов на сорок.

— А остальные шестьдесят?

— Остальные шестьдесят я вложил в страховку точки.

Я хотел ответить, но не ответил, потому что услышал звук. Шуршание. Сухое, скребущее, как будто кто-то водит ногтями по штукатурке. И шло оно не из туалета, который слева от коридора, а из самого его конца, куда я обычно и не хожу, потому что там нет ничего. Тупик, голая стена, за ней земля и гаражи.

— Кротов? Ты там?

— Секунду, — сказал я в трубку и пошёл в коридор.

Дверь генераторной была закрыта, из-за неё привычно постукивал «Урал». Дверь инвентарной приоткрыта, за ней виднелась ровная раскладушка и башенка из гаек. А дальше, в трёх шагах от инвентарной, где коридор упирался в крашеный голубой бетон, стояла Швабра.

Она стояла к стене вплотную и разглядывала её, как картину в музее. Потом провела по краске ладонью, сверху вниз. Потом опустилась на корточки и стала ковырять ногтем угол, где стена сходится с полом. Потом поднялась, осмотрела верхний угол под потолком, наклонила голову вбок, замерла.

И снова заскребла ногтями по штукатурке. Крошки сыпались ей на кроссовки.

— Кротов, ты дышишь как-то напряжённо, — сообщил Директор. — Что там у тебя? Только не говори про демонов из налоговой, у меня чай остывает.

— Пока не знаю, — честно ответил я и подошёл ближе.

Швабра услышала шаги, обернулась. На лице у неё не было ни страха, ни тревоги, только та растерянность, с какой человек смотрит на пустое место, где утром оставил машину.

Я кивнул на стену и поднял брови: ну, что?

Она посмотрела на меня, потом на бетон, потом снова на меня. И медленно, обеими руками, нарисовала в воздухе прямоугольник. Высокий, в свой рост, чуть шире плеч. Потом показала ладонью на стену, туда, где прямоугольник должен был стоять. Потом опустила руки, развела их ладонями кверху и пожала плечами.

Дверь. Швабра мне говорит, что здесь была дверь. А теперь её нет.

Я перевёл взгляд на стену. Голубая краска, облупленная по краям, шляпка гвоздя, на который когда-то что-то вешали, ржавый развод внизу от старой лужи. Ни щели, ни шва, ни следа петель. Стена как стена, я мимо неё двадцать раз ходил.

— Кротов, — сказал Директор в трубке, и ложечка о фарфор почему-то больше не звякала. — Повторяю вопрос. Что там у тебя?