— Дзимитори-доно, простите мою дерзость, но я не в силах молчать: за все годы, что я служу дому Сакакибара, я не видел ничего подобного. У нас в Эдо тоже строят красиво — но красота наша иная, скупая, как поклон учтивого человека. А здесь… — он помедлил, подбирая слова, — здесь красота эта кричит, как ребёнок, не боящийся быть услышанным. Я не могу решить, восхищаюсь я этим или страшусь.

— И то, и другое, друг мой, — ответил Дмитрий с невольной улыбкой, — вернее всего описывает то, что чувствую сейчас и я сам.

Такэда, обычно самый молчаливый из всей свиты, не выдержал и вовсе — когда процессия проезжала мимо очередных боярских хором, чей резной, раскрашенный в яркие цвета фасад с изразцовыми наличниками выглядывал из-за высокого тесового забора, он тихо охнул, чем вызвал сдержанные, но заметные усмешки у прочих спутников; молодой самурай, спохватившись, тут же вновь придал лицу подобающую невозмутимость, — но было уже поздно: вся сдержанность, которой обучали его с детства в додзё далёкого Эдо, оказалась в это утро бессильна против простой, ничем не сдерживаемой человеческой жажды удивляться. Дмитрий, заметив это, подумал, что за без малого четыре года, проведённых среди людей, для которых внешнее спокойствие было едва ли не высшей добродетелью, он ещё не видел своих спутников настолько похожими на самих себя — не на самураев, не на воинов, но на людей, впервые в жизни увидевших нечто такое, для чего у них попросту не нашлось заранее заготовленного, приличествующего случаю выражения лица.

Сани, миновав Ильинку, свернули к рядам — тем самым гостиным рядам, что тянулись длинными деревянными галереями подле кремлёвской стены, разделённые на десятки лавок и лавчонок по товару: суконный ряд, где приказчики раскладывали перед немногими покупателями рулоны английского да фряжского сукна; рыбный ряд, откуда несло тем особым, пронзительным духом мороженой и вяленой рыбы, что не спутаешь ни с каким другим; меховой ряд, самый богатый на вид, где в открытых лавках висели связки соболей, куниц и чернобурых лисиц — товар, за который, как знал уже Дмитрий из разговоров с Головиным, платили в Европе целые состояния. Гаврила, приказав остановить сани у самого въезда в ряды, предложил пройтись пешком — и Дмитрий, ступив на утоптанный снег торговой площади, вновь оказался в центре внимания: приказчики, завидев странных чужеземцев в чёрных лаковых доспехах, замолкали на полуслове, а иные, посмелее, выходили из-за прилавков, чтобы разглядеть гостей поближе, предлагая на всякий случай самый ходовой товар — благо купеческая сметка, как заметил про себя Дмитрий, оказывалась в здешних краях порой сильнее любого суеверного страха.

— А ну, боярин, — окликнул его один из торговцев мехами, немолодой уже, дородный мужчина в добротном кафтане, — не желаешь ли для гостей своих заморских соболька прикупить? У нас такого меха, чтоб знали они, ни в какой Персии, ни в какой Индии не сыщется!

Дмитрий, улыбнувшись этой бойкой, ничуть не смущённой чужеземным видом покупателя торговой хватке, ответил, что личных денег на торг у него покамест немного, — ответ этот, впрочем, ничуть не обескуражил купца, который тут же принялся расписывать достоинства своего товара уже просто для удовольствия, не рассчитывая, видно, на скорую продажу, а желая лишь потешить свою купеческую гордость перед диковинными слушателями.

В то самое время, когда сани с Дмитрием и его свитой сворачивали от гостиных рядов к очередной, ещё не осмотренной части города, в тесной, но щедро натопленной комнате близ Грановитой палаты — в той самой, где государь обыкновенно принимал ближних людей для дел, не терпящих ни лишних глаз, ни лишних ушей парадного приёма, — собрался малый совет: сам Михаил Фёдорович, ещё не снявший после утренней службы простого, домашнего кафтана; за резной ширмой, как и накануне, угадывалось неизменное присутствие инокини Марфы; у стены, сложив руки на груди, стоял князь Дмитрий Михайлович Пожарский, чьё сухое, обветренное лицо хранило то же спокойное, ничем не выдающее внутренних мыслей выражение, что и на вчерашнем приёме; подле стола, заваленного грамотами, устроился думный дьяк Посольского приказа — тот самый нервный, преждевременно поседевший человек, что расспрашивал вчера Дмитрия о золотых мостовых; а чуть в стороне от прочих, у самой печи, грел озябшие с утра руки боярин Фёдор Иванович, чьё скромное, без всякого шитья платье по-прежнему разительно контрастировало с властностью, читавшейся в каждом его неторопливом движении.

— Ну, — начал государь, обведя присутствующих взглядом, в котором вчерашняя, ещё не изжитая юношеская растерянность сегодня уступила место куда более деловитой сосредоточенности, — сказывайте, кто что надумал о после нашем заморском да о деле его. Матушка вот тоже послушать желает, — добавил он, слегка повернув голову к ширме, — так что говорите без утайки, как есть.

Первым заговорил дьяк Посольского приказа, откашлявшись и разложив перед собой свиток с какими-то, видно, заранее подготовленными выписками:

— Государь, дело сие для приказа нашего доселе невиданное. Посольств из земель столь дальних отродясь на Москве не бывало — ни при отце твоём покойном, царстве ему небесном, ни при прежних государях, сколько помню записи приказные. С персами дело ведём, с крымцами, с ногаями, с цесарем да с прочими европейскими дворами — все они наперечёт, все обычаи их приказу известны. А тут — земля незнаемая, вера незнаемая, обычаи незнаемые, да и сам посол — муж непонятного звания: то ли боярский сын русский, то ли слуга иноземного государя, то ли и то, и другое разом.

— Вера — вот что больше всего меня тревожит, — подал голос Фёдор Иванович, отходя наконец от печи. — Земля та языческая, сам посол не отрицал того вчера, когда о храмах ихних да обычаях расспрашивали. Пристало ли нам, государь, с нехристями сговоры вести, да ещё торжественно, всенародно, с приёмом да с дарами?

Пожарский, до того молчавший, ответил на это со свойственной ему сухой прямотой человека, привыкшего судить о делах не по красоте слов, а по их пользе:

— С крымским ханом да с турецким султаном сговоры ведём, Фёдор Иванович, а они тоже не христиане, однако ж торг с ними казне прибыток немалый приносит, да и мира ради оно способнее, чем войны без нужды множить. Не вижу я причины, отчего с восточным государем, что за тридевять земель от нас сидит и никакой угрозы нам не чинит, поступать иначе, чем с ханом, что у самых наших границ кочует.

— Так-то оно так, князь Дмитрий Михайлович, — не сдавался Фёдор Иванович, — да только хан крымский нам через посредников да лазутчиков давно известен, повадки его изучены за сто лет сряду. А этот — кто он? Мы о земле его и слыхом не слыхивали до вчерашнего дня. Почём знать, не подослан ли он с иным каким умыслом, худшим, нежели торговля?

Государь, слушавший этот обмен мнениями с тем же внимательным, чуть нахмуренным лицом, что и накануне на приёме, спросил негромко, обращаясь уже не столько к спорящим боярам, сколько как будто размышляя вслух:

— А что казна, дьяк? Прибыток ли нам с того сговора, коли до торга дело дойдёт, или одни лишь хлопоты да убытки?

Дьяк, явно ожидавший этого вопроса, оживился заметно более прежнего:

— Прибыток, государь, и прибыток немалый, коли всё сладится по уму. Шёлк, о коем посол вчера сказывал, да серебро рудничное, да прочий товар восточный — всё это через земли наши на европейские рынки идти может, минуя персидский да турецкий путь, что нынче в европейские страны товар везут кружным да опасным путём через много чужих земель да пошлин. А коли путь этот через Архангельский город да море Студёное проляжет, как посол намекал, — так и вовсе казне прямая выгода, а казна наша, сами ведаете, после Смуты пуста, аки бочка после доброго пира.

Из-за ширмы послышался тихий, но отчётливый голос инокини Марфы — первый раз за весь совет она нарушила молчание:

— А что до истинной веры посла того — крещён ли он, сын мой, али отступился от неё в стране языческой?