— Со святыми упокой, Христе, души раб твоих, — произносил он нараспев, крестя опущенные уже в волны тела, — идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Прости им, Господи, вся согрешения вольная и невольная, и приими души их в селениих праведных.
— Далеко от дома легли, — заметил Гаврила тихо, стоя подле Дмитрия с непокрытой головой, как то полагалось при отпевании. — Ни могилки тебе, ни креста над нею, одна вода студёная кругом.
— Не в могилке дело, Гаврила, — отвечал Дмитрий так же тихо, — а в том, что дело своё исполнили честно до самого конца. Того у них никакое море не отнимет.
И Дмитрий, наблюдая за этими похоронами с тем же тягостным чувством, что охватывало его при всякой подобной утрате, невольно вспоминал слова капитана Манна, сказанные ещё в начале первого их плавания: студёное да штормовое море не разбирает чинов и званий, забирая свою дань что с простого матроса, что с посланника двух великих государей.
Не легче далось каравану и пересечение самого Индийского океана: муссонные ветра, что несли их суда попутным ходом на пути в сторону Архангельска год назад, теперь, на обратном пути, дули в противном направлении, вынуждая Манна и Ротгирса, посовещавшись со всеми знающими людьми, какие только нашлись средь голландских лоцманов, нанятых ещё в Батавии, избрать путь более долгий, но и более безопасный — вдоль восточного побережья Африки, а после через воды, омывающие Мадагаскар, минуя по возможности прямой путь через открытый океан, где противный ветер грозил задержать суда на многие недели вовсе без движения.
Именно здесь, у берегов острова, показавшегося на горизонте пышной, покрытой густой зеленью грядой холмов, каравану пришлось выдержать и самое тяжкое, пожалуй, из всех испытаний обратного пути — то, что не имело отношения ни к вражеским парускам, ни к самой стихии: почти три недели штиля, во время которого оба судна простояли на месте, не в силах двинуться ни на румб вперёд при полном безветрии, а запасы пресной воды, и без того истощённые долгим переходом от Африки, начали подходить к концу с той неумолимой быстротой, что заставила даже самых стойких из команды говорить меж собою всё более тревожным шёпотом.
— Не подойти нам к берегу при таком безветрии, Дзимитори-сан, — объяснял Манн, тщетно вглядываясь в неподвижную, точно застывшую в зеркальной глади воду, — а близ этих берегов, сказывают знающие люди, что бывали здесь прежде, водятся такие рифы да мели, каких без верного ветра да доброго лоцмана не одолеть без риска потерять судно вовсе. Придётся ждать перемены погоды, урезав паёк воды до самого скудного предела.
Три дня спустя, когда положение сделалось уже совсем отчаянным, а несколько человек из числа стрельцов да японских матросов слегли от изнурения и жажды, Аргамаков, обходя палубу с ежедневным докладом, не скрывал более охватившей его самого тревоги.
— Плохо дело, боярин, — произнёс он, понизив голос, чтобы не услышали стрельцы. — Люди мои крепки, да не железные же они. Ещё день-другой такого пекла без воды — и начнём терять их не от болезни, а от одной лишь жажды.
— День продержимся, Никита Иванович, — отвечал Дмитрий с той уверенностью, какой на самом деле ощущал в себе куда меньше, нежели показывал, — а там либо ветер переменится, либо придумаем что иное. Не в первый уже раз море испытывает нас на прочность.
— Дай Бог, — вздохнул Аргамаков, — да только терпение моё на молитву одну и уповает, признаться, всё меньше с каждым часом такого пекла.
Налетевший наконец свежий бриз позволил обоим судам подойти к небольшой, укрытой от открытого океана бухте, где нашлась, по счастью, пресноводная речка, впадавшая в море меж двух невысоких скал, — и вода эта, пусть отдававшая лёгким привкусом тины да ила, показалась всей изнурённой команде слаще самого лучшего вина, что доводилось пробовать иным из них при дворах европейских государей.
Считая все эти задержки — и трёхдневный шторм у мыса Доброй Надежды, и десять дней вынужденного ремонта, и три недели гибельного штиля у берегов Мадагаскара, и ещё добрую неделю, потраченную на пополнение припасов да починку такелажа в водах Малаккского пролива, — обратный путь от берегов Архангельска до японских вод занял без малого девять месяцев, — срок хотя и немалый, но всё же на месяц с лишним короче того времени, что потребовалось на путь в противоположную сторону, так как теперь, оба капитана могли выбирать путь свой увереннее прежнего, минуя порою те гавани, что в первый раз казались необходимыми для отдыха, то теперь, при трезвом расчёте, представлялись лишь напрасной тратой драгоценного времени. Так, минули стороной и Макао, и Гоа, где в первый раз посольство провело добрую неделю в ожидании попутного муссона, — на этот раз лишь бросив якорь на день-другой для самой краткой стоянки да пополнения воды. В Макао, впрочем, Дмитрий всё же улучил час, чтобы навестить иезуитскую миссию, где помнили ещё его прошлогодний приезд по письмам отца Феррейры, — и настоятель миссии, старый, сгорбленный годами падре Симоэнс, узнав о скором возвращении чужеземного хатамото домой, вручил ему запечатанное послание для передачи Феррейре, да прибавил при этом с той характерной для иезуитов проницательностью, что не укрылась от Дмитрия ещё при первой их встрече:
— Передайте отцу Феррейре, что здесь, в Макао, весть о вашем посольстве наделала немало шума среди наших собратьев, что подвизаются при дворе сёгуна. Иные видят в успехе вашем угрозу для дела миссии, иные же — напротив, надежду на то, что земля Ниппон откроется отныне для торговли и веры куда шире прежнего. Передайте отцу Феррейре, что я, со своей стороны, молюсь за второй из этих двух исходов.
— Передам непременно, падре, — отвечал Дмитрий, принимая письмо с должной почтительностью, — и благодарю за добрые слова.
Дальнейший путь за время обратного пути, от студёных вод Белого моря до тёплых, напоённых пряным ароматом воды у берегов Японии, посольство потеряло, ещё троих человек: одного из голландских канониров, унесённого горячечной лихорадкой в водах близ Мадагаскара, да двух русских служилых людей, сгинувших вместе с небольшой шлюпкой, посланной за водой к негостеприимному берегу Суматры, где на них, по всей видимости, напали местные дикари, — весть об этой последней потере, привезённая уцелевшими гребцами в самом плачевном состоянии, легла тяжким камнем на душу всего каравана, но не смогла, по счастью, поколебать общей решимости довести дело до конца, столь близкого уже к своему завершению.
Земля показалась на горизонте — теперь уже не английский меловой берег, а знакомые, пусть и виденные однажды, очертания японского побережья, — на исходе девятого месяца плавания, в один из тех ясных, безветренных дней, что выдаются порою даже посреди самого бурного океана словно в награду за все перенесённые тяготы, и весть эта, разнёсшаяся по обоим кораблям с той стремительностью, с какой разносится по морю всякая долгожданная новость, вызвала на палубах такое ликование, какого Дмитрий не видел со времени первого, столь же радостного открытия английских берегов год с лишним назад.
— Земля! Земля! — кричал вперёдсмотрящий с фок-мачты «Святого Михаила», и крик этот, подхваченный десятками голосов, разнёсся над водой с той неудержимой радостью, что понятна без перевода на любом языке. Стрельцы, побросав свои обычные дела, столпились у борта, вглядываясь в едва различимую полосу на горизонте, а самурайская дружина, при всей своей обычной сдержанности, не удержалась от того, чтобы не обменяться короткими, но полными искреннего облегчения возгласами.
— Дошли, Дзимитори-доно! — воскликнул Такэда, не в силах более сдерживать распиравшую его радость. — Дошли всё-таки!
— Дошли, — подтвердил Дмитрий, чувствуя, как и в его собственной груди разливается то же самое, ни с чем не сравнимое облегчение человека, чьё многомесячное странствие подходит наконец к своему завершению.
Порт Кумано, куда оба судна вошли тремя днями позже, миновав уже узкий, усеянный рыбачьими лодками пролив меж южной оконечностью Хонсю и грядой мелких, покрытых густым лесом островков, оказался именно таким, каким описывал его капитан Ротгирс со слов своих знакомцев с Дэдзимы: невеликая, но удобная бухта, укрытая с моря высокими, поросшими соснами скалами, а с суши — подступающими почти к самой воде отрогами тех священных гор, что тянулись отсюда в глубину полуострова на многие вёрсты, скрывая в своей зелёной, туманной глубине древние храмы да святилища, к которым испокон веков стекались паломники со всех концов страны.
