Она ждала мелодию. Ту самую, из детства. Спасительную ниточку, за которую можно вытянуть себя наружу. Но та не приходила. Только глухой вакуум. И мысли. Громкие. Беспощадные.

Полина прокручивала попытки. Одну за другой. Трибуны. Слёзы Оксаны. Слова про дружбу. Признание Эдика. Взгляд Андрея. Всё это проносилось перед ней, как чужие фотографии, которые кто-то забыл на столе. И где-то между этими кадрами она поняла: не то. Всё не то. Ни письмо, ни школьная любовь, ни месть, ни прощение. Она гонялась за тенями. За тем, что давно перестало быть важным.

И тогда она стала вспоминать. Медленно. В мельчайших подробностях. Ночь перед выпускным. Как ворочалась. Как пыталась читать скучную книгу, но буквы расплывались. Как тревога съедала её. Минута тянулась, как час. Час — как год. Полина встала. На цыпочках спустилась по лестнице. Думала, родители спят. Но в спальне горел свет. Тёплый, жёлтый.

Мама сидела, склонившись над швейной машинкой. Спина сгорблена. Очки на кончике носа. Ткань шуршала под иглой. Полина замерла на лестнице. Смотрела. Не подходила. Внутри что-то сжалось. Но не нежность. Не благодарность. Что-то другое. Липкое. Она тогда подумала: опозорится в этом самодельном платье. Будет хуже всех. В сотый раз пожалела, что доверила матери шитьё. В сотый раз пожалела, что у них нет денег на хорошее платье. Как у остальных.

Она прошла на кухню. Открыла холодильник. Внутри — разрезанный пополам пирог. С вишней. Мамин. В животе забурчало. Но Полина помнила: нужно продержаться ещё день. Ещё один. А потом — оторвётся. Тогда её жизнь измерялась вымышленной чертой. До выпускного. И после. Будто, перешагнув завтрашний день, она отрежет часть себя. Неправильную. Неказистую. И станет новой версией себя. Уверенной. Настоящей.

Полина вздохнула. Вытащила бутылку с водой. Закрыла дверцу. Отпила. Холод разлился внутри. Отрезвляющий. Она постояла ещё немного в темноте кухни. Слушала, как шуршит ткань под маминой машинкой. Потом решила, что лучше вернуться обратно. Тихо. На цыпочках. Чтобы не заметили. Чтобы не пришлось объяснять. Чтобы не видеть маминых глаз. Усталых. Красных. Полных надежды, что дочери понравится. Что дочь скажет спасибо.

Тьма вокруг неё стала плотнее. Холод поднимался от ног к груди. Сжимал. Тянул вниз. Полина снова прислушалась. Мелодии не было. Только тишина. И в этой тишине — мамин голос. Из прошлого. Из той ночи. Тихий. Усталый.

— Ну вот. Кажется, получилось. Поля будет самая красивая.

Полина зажмурилась. Ей так горько стало от воспоминаний. Там было так много и она так много упустила.

Полина закрутила крышку на бутылке. Медленно, будто это было важное дело. Посмотрела в окно. Тьма за стеклом — густая, плотная, как та, в которой она плавала каждый раз, когда петля замыкалась и выкидывала её в начало. Что-то в этой черноте смутно напомнило… что-то. Она не успела додумать.

За спиной скрипнула половица.

Полина вздрогнула. Бутылка качнулась в руке, чуть не выскользнула. Она обернулась.

В дверном проёме — отец. В растянутой футболке, в старых тапках. Смотрит виновато, будто его застали за чем-то.

— Не хотел напугать, — сказал Виктор.

— Ничего.

Папа помедлил. Шагнул к шкафчику, достал стакан. Налил воды. Медленно, обстоятельно. Сел за стол. Между ними — клеёнка с выцветшим рисунком, тусклый свет от фонаря за окном.

— Ты чего не спишь? — спросил он. — Поздно. Завтра день сложный.

— Нервы.

Она села. Посмотрела на него. Тени под глазами. Морщины у губ. Она вдруг поняла, что редко смотрела на него вот так. В упор. Просто рассматривала. А сейчас — посмотрела.

— А ты?

Отец почесал затылок. Отхлебнул воды. Открыл рот. Закрыл. Будто собирался сказать одно, но передумал.

— Мать мешает, — сказал он наконец. — Шьёт и шьёт. А руки больные. Тяжело ей.

Полина почувствовала, как внутри поднимается злость. Откуда-то из живота. Резкая. Даже для неё самой неожиданная.

— Я не просила её шить.

Голос прозвучал резче, чем она хотела.

— Могла купить в магазине. Денег добавить нужно было просто, да размер подобрать. Она сама настояла. Ты её знаешь…

Отец покачал головой. Медленно. Устало. Потом сказал — тихо, мягко, так, как никогда с ней не говорил:

— Не обижай маму.

Полина замерла.

— Вы с ней и так последнее время часто ругаетесь. А она хочет как лучше.

Полина промолчала. Крутила бутылку в руках. Смотрела на блики света на пластике. Он был прав. Она это знала.

Папа вдруг заговорил. Негромко. Через силу. Она никогда не слышала, чтобы он так говорил. Он всегда был закрытым. Молчаливым. А сейчас — говорил, кажется впервые откровенно.

— Я не знаю, как буду жить, если мамы не станет.

Он смотрел в стол. На свои руки. На стакан.

— Ты уедешь. А я останусь один.

Полина подняла на него глаза. Этот человек — её отец. Всегда спокойный, немного отстранённый. И вот он сидит перед ней и говорит, что боится. Не чего-то абстрактного. Одиночества.

— Наверное, это единственное, чего я боюсь, — сказал он тихо.

Полина молчала. Внутри что-то сжалось. Больно. Неожиданно. Она никогда не думала, что он может переживать. Что под этой невозмутимостью что-то есть.

Она протянула руку. Взяла его ладонь. Шершавую. Тёплую.

— Я буду звонить, — сказала она. — Каждый день. И приезжать. Часто. Обещаю.

Отец кивнул. Не поднимая глаз. Только сжал её пальцы в ответ. Крепко.

Полина очнулась. Не в пустоте. Не в темноте. Здесь, в комнате. В своей комнате. С открытыми глазами. С ощущением, что чужие пальцы только что выскользнули из её ладони. Отцовские пальцы. Шершавые. Тёплые. Она ещё чувствовала их. Но его уже не было рядом.

Будильник разрывался. Мелодия из детства била по ушам, как молоток по наковальне. Полина лежала и слушала. Смотрела в потолок. Утро. Свет в окне серый, ранний. Прыщ на лбу зудел. Она провела рукой по щеке. Влажно. Слезинка. Одна. Может, две.

Завтра наступит дважды. И послезавтра. И так далее. Но это будет потом. Сейчас она думала о другом. Об отце. Он остался один. С ним случилось то, чего он так боялся. Он тонул в одиночестве. Медленно. Год за годом. И тётя Эля его спасла. Полина вдруг поняла это не умом, а чем-то другим. Тем, что сжалось в груди. Она злилась на тётю Элю. Столько лет. За то, что та заняла место мамы. За то, что касалась маминых вещей. За то, что была рядом. А теперь… теперь она думала о том, что тётя Эля, наверное, просто вовремя протянула руку. И отец за неё ухватился. Иначе бы утонул. Совсем. А Полина не сдержала данного обещания — редко звонила, не хотела приезжать.

Полина села. Надела тапочки. Завязала волосы резинкой. В пижаме, с припухшим лицом, она спустилась вниз.

На кухне пахло тестом и молоком. Мама стояла у стола и замешивала блинчики. Руки в муке, на щеке белая полоса. Она что-то напевала себе под нос. Тихо. Незнакомый мотив.

Папа сидел в гостиной. Щёлкал каналами. На экране мелькали лица, машины, пейзажи. Он не смотрел. Просто переключал. Туда-сюда. Туда-сюда.

Полина замерла в дверном проёме. Не решалась войти. Слова застряли где-то в горле. Мама обернулась первой. Улыбнулась. Вытерла руки о фартук.

— Ты чего встала так рано? Что-то случилось?

Полина шагнула к ней. Подошла. Обняла. Крепко, как умела только в детстве. Уткнулась лицом в мамино плечо. Вдохнула запах муки и ванилина.

— Спасибо, — сказала она. Тихо. В ткань фартука. — За платье. Оно такое красивое.

Мама замерла. Потом отстранилась. Посмотрела на неё внимательно. Как будто искала подвох.

— Ты померила? Подошло? Может, что-то поправить? Я могу ещё успеть. Скажи, если где жмёт или…

— Мам. Лучшее платье в моей жизни.

Мама замолчала. Потом улыбнулась. Широко. Открыто. Как девчонка. Даже застеснялась. Отвернулась к столу, будто вспомнила о тесте.

Полина посмотрела на отца. Он сидел с пультом в руке и смотрел на них. Удивлённый. Как будто не ожидал такого утра. Полина подошла. Обняла его за плечи. Наклонилась к уху.