А потом темнота.

Петля сделала новый виток.

Полина блуждала в темноте. Густой, вязкой, как смола. Без единого проблеска, без ориентиров, без звуков. Только тьма — плотная, тяжёлая, обволакивающая со всех сторон. Она не знала, сколько времени провела в ней. Может, минуту. Может, час. Может, вечность. Время здесь не существовало. Было только это бесконечное блуждание в чёрном ничто, где даже собственные мысли казались чужими.

А потом где-то вдалеке, еле слышно, зазвучала мелодия. Знакомая. Тонкая, как паутинка. Полина замерла, прислушалась. Мелодия звала её. Тянула за собой, как ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Полина пошла на звук. Сначала медленно, неуверенно, ощупывая пространство перед собой. Потом быстрее. Мелодия становилась громче, настойчивее, и наконец ударила по ушам так, что стало больно. Полина почувствовала своё тело. Руки, ноги, тяжесть одеяла на груди. Открыла глаза.

Её комната. Всё сначала.

Будильник надрывался на прикроватной тумбе. Маленький, розовый, пластмассовый. Из него лилась та же мелодия — нежная, тягучая, как из бабушкиной шкатулки. Полина протянула руку и выключила его. Даже мысленно поблагодарила — за то, что вывел её из того абсолютно чёрного, наполненного до краёв тьмой места.

Она лежала и смотрела в потолок. Такой же как в детстве, с тонкой трещинкой в углу. Трещинка была старой, знакомой, как родинка на собственной руке. Сколько раз она смотрела на неё в детстве? Сто? Тысячу? А теперь вот снова.

День выпускного. В пятый раз.

Пора готовиться. Но Полина не спешила вставать. Она чувствовала себя разбитой. Уставшей так, как не уставала даже после самых тяжёлых рабочих недель. Хотелось пить. Хотелось есть. Хотелось спать. И это было странно. Раньше, просыпаясь в этом дне, она не чувствовала ни голода, ни жажды. Тело словно было чужим, невесомым, не требующим ни воды, ни еды. А сейчас ныло. Как после долгой дороги. Как будто она и вправду шла сквозь темноту. Долго. Очень долго. Может быть, весь этот день. Или целую жизнь.

Она лежала не двигаясь. Смотрела в потолок. И думала. Стоило многое обдумать.

Значит, дело не в признании Андрею. Не в смелости выслушать письмо до конца. Она прошла через это. Выдержала. Стояла рядом с ним, держала его за руку, слышала, как её собственные слова читают на весь зал. И что? Петля не разорвалась. Она сделала новый виток. Значит, причина в чём-то другом. В чём-то, что она пока не увидела. Не поняла. Не приняла.

И всё же…

Кто отдал письмо? Она спрашивала Оксану. Та клялась, что не отдавала. Смотрела ей в глаза и клялась. И, кажется, не врала. Но о письме знала только сама Полина и Оксана. Больше никто. Или… кто-то ещё? Может, кто-то видел, как она писала? Может, кто-то нашёл его случайно? Может, она сама, сама не заметив, обронила его где-то? Нет. Она помнила, как прятала его. В дневник, между страниц. Никто не мог знать. Никто, кроме Оксаны. Но Оксана клялась. И Полина ей верила. Почему-то верила. Даже сейчас, спустя столько лет, после всего, что между ними было.

Полина стала вспоминать. Медленно, как будто перелистывала старый альбом с выцветшими фотографиями. Пальцы касались страниц, и под ними оживали картинки. Давно забытые. Полустёртые. Но всё ещё живые.

Первая встреча с Оксаной. Первый класс. Ноябрь. Новенькая ученица пришла в класс, когда все уже сбились в группки. У первоклашек уже были свои лидеры и свои аутсайдеры. Свои короли и свои изгои. Полина сидела на первой парте. Рядом — девочка, которая постоянно просила списать. Та девчонка часто болела и почти не появлялась в школе. Полина помнила её смутно — бледное лицо, вечно шмыгающий нос, старый пенал с обломанными карандашами. А потом она и вовсе пропала. Полина не знала, куда она делась. Тогда это казалось неважным. Слишком много всего происходило вокруг. Слишком много нового. Потому что у неё появился настоящий друг. И это была Оксана Пронина.

Маленькая, худая, как воробей. Она отличалась от всех. Не носила школьную форму — у неё её просто не было. Как выяснилось позже, у матери Оксаны не было денег. Трое детей, которых надо было кормить и одевать. Полина видела в Оксане затравленного ребёнка. Старый выцветший портфель с оторванной ручкой. Заштопанные колготки на три размера больше. Нестриженые ногти, обкусанные до мяса. Она была как зверёк, которого загнали в угол. И который уже не ждал ничего хорошего.

Через неделю после её появления мальчишки из класса устроили ей западню. В тот год снег выпал рано. Много. Они закидывали её снежками. Оксана упала в сугроб и молча сносила удары. Только шмыгала носом и прикрывала лицо руками. Не кричала. Не звала на помощь. Не пыталась убежать. Просто лежала и ждала, когда всё закончится. Полина стояла в стороне и смотрела. Обычно она не вмешивалась. Старалась быть незаметной. Хорошей девочкой. Тихой. Удобной. Но тут что-то дрогнуло внутри. Ей стало жалко эту худенькую замарашку. Так жалко, что она сама не ожидала от себя такого.

Она крикнула ребятам, что побежит в класс и всё расскажет учительнице. Хулиганам это не понравилось. Они бросили пару едких слов в её адрес, но убежали. Полина помогла Оксане подняться из подтаявшего снега. Отряхнула её пальто, старое и тонкое, не по погоде. Взяла за руку. И предложила проводить до дома.

Оксана посмотрела на неё. Молча. В глазах — недоверие. И что-то ещё. Что-то, что Полина тогда не разглядела. Приняла за благодарность. За радость. За дружбу. А это было что-то другое. Может быть, зависть. Может быть, страх. Может быть, что-то ещё. Что-то, что Полина поняла только сейчас. Спустя годы.

Они пошли по улице. Молча. Оксана жила в старом доме на окраине. Деревянном, неказистом, с покосившимся забором. Полина тогда впервые увидела, как живут другие. Не такие, как она. Не с обоями в цветочек и мамиными пирогами по выходным. А с пустыми кастрюлями и отцом, который ушёл. Она не сказала ничего. Просто попрощалась и пошла домой. А на следующий день Оксана села с ней за одну парту. И они стали друзьями. Настоящими. На много лет.

Полина вынырнула из воспоминаний. Они вспыхнули в голове яркой плёнкой прошлого. Слишком яркой. Крайне болезненной. Она снова увидела тот сугроб, то пальто, те глаза. И своё собственное лицо — наивное, открытое, готовое любить и верить.

За что? За что она так с ней поступила?

Полина лежала и смотрела в потолок. Ответа не было. Только трещинка в углу, которая с каждой секундой становилась всё длиннее. Или это ей только казалось. Может быть, трещинка была той же, что и всегда. А может, она действительно росла. Как трещина в её собственной жизни. Как петля, которая сжималась вокруг неё всё туже.

Она снова закрыла глаза. В памяти всплывали новые картинки. Как они с Оксаной делили бутерброды в столовой. Как вместе делали уроки на подоконнике, потому что в классе было душно. Как Оксана смеялась, запрокинув голову, когда Полина рассказывала ей что-то смешное. Как они обещали друг другу, что никогда не поссорятся. Никогда. Никогда-никогда. Клялись на мизинцах. Смешно, по-детски. Но искренне. Так, как умеют только дети.

А потом появился Андрей.

И всё сломалось.

Полина открыла глаза. В комнате было тихо. Только часы на стене тикали. Мерно, равнодушно. Она села на кровати. Свесила ноги. Потолок больше не казался интересным. Пора было вставать. Пятый круг. И на этот раз она должна понять. Обязана. Иначе зачем всё это? Зачем эти возвращения, эти попытки, эта бесконечная прокрутка одного и того же дня? Если не для того, чтобы разобраться. Понять. Простить. Или хотя бы попытаться.

Она встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Взлохмаченная, с припухшим лицом, с тем самым прыщом на лбу. Обычная семнадцатилетняя девочка. Только глаза — старые. Как у человека, который много видел и мало спал. Как у человека, который устал. Очень устал.

— Ну что, — сказала она своему отражению. — Пятая попытка. Не подведи.

Отражение молчало. И это было честно.